wreath of chamomiles

оставайся таким же чистым, как сливки на молочном коктейле в прохладное утро, как стены больницы, в которой я потерял тебя. ты относился ко мне по другому, не видел моих недостатков. я набиваю на запястьях твоё имя пять букв - каждодневный повод разрушиться. неважно, сколько книжек я прочитаю, сколько языков выучу; я и так могу точно сказать, что "мультифора" от "файла" не отличается. ты любил слушать сказки, и теперь я буду тебе их рассказывать - как хорошо провёл это лето. не спрашивай откуда ссадины; ночевка под небом на кладбище может вызывать ненависть сторожа. когда я думаю о смерти, обнимающей меня сзади, то вижу твои глаза - и вырываюсь из её цепких пальцев. (с) блэк маркет

talos – voices ghostly kisses – empty note когда чонгук сидит в душном такси, наблюдая сквозь стекло за мелькающими огнями ночного города и пальцами вырисовывая на запотевших окнах незамысловатые узоры, в его мыслях начинают всплывать события прошлых лет. в тот день, после долгих разговоров на кухне и выкуренной пачки, юнги наконец пообещал сделать что-то со своей отчего-то так им и непризнанной зависимостью, пообещал подыскать квартиру поближе к чонгуку и вернуться в универ. его голос был тихим и совсем уставшим, и в той кромешной темноте, освещенной лишь уличным светом и фитилем настольной лампы, чонгуку удалось высмотреть на бледном лице огромные мешки, свидетельствовавшие о недостатке нормального сна и отсутствии здорового образа жизни. он не знал, что заставило того произнести вымученное обещание - долгие лекции, которые наверняка уже ни в какую не лезли или чонгуков умоляющий взгляд потухших, но по-прежнему детских и огромных глаз - тем не менее, результат его мало помалу устроил. по крайней мере, не пришлось терпеть очередную истерику, приевшееся "это моя жизнь, не лезь" и громкий хлопок двери. юнги за это время будто бы повзрослел на много лет. в его глазах появилось столько тоски и усталости, что этот контраст наверняка мог бы разорвать статистические столбцы какого-нибудь сравнительного эксперимента. чонгук заметил на нем тот самый синий бомбер, который накидывал на юнги во время дождя (только теперь уже слегка потрепанный и с прожженым краешком кармана). это было в апреле позапрошлого года, тогда их знакомство едва ли перевалило за черту стандартных приветствий, но чонгук и не думал задерживаться на ней долго. он старался подступиться к нему, шел вместе с ним до остановки, болтая о бытовом, постоянно протягивал фрутеллу - всегда разного вкуса - делился сигаретами, когда они оставались наедине в курилке, хотя сам курил редко, покупал в основном для юнги - крепкие и, по его мнению, отвратительно-пахнущие. а юнги вроде и не был против. разговаривал он мало, чаще слушал, потому что таких же интересных историй, как у чонгука, у него не было. чонгук видел в нем что-то отдаленно напоминающее холодный свет люминесцентной лампы. он был словно не с ним во время их бесед, а иногда разгорался совершенно необъяснимо, входил в образ плохого парня, плюющего с высокой колокольни на херню, вроде чонгуковой фрутеллы или синего бомбера, который так здорово согревал во время дождя. тому это не мешало - с каждым разом становилось все интереснее наблюдать за театром одного человека, мерящего на себя две роли. юнги отмахивался от него, как от назойливой мухи, а если тот не хотел отставать - улыбался ненормально, брал его за руку и тащил к своему мотоциклу, который выменял на золотые часы своего отца. а дальше - взвизгивание мотора, холодный ветер, дующий в лицо, и крики воодушевленного чонгука, ничуть не похожие на испуганные. они ехали мимо домов, вслед за садящимся за горизонт солнцем; краем уха юнги удавалось вслушиваться в звонкий чонгуков смех - такой радостный и искренний, будящий в нем какое-то необъяснимое чувство, стоящее наравне разве что с цветением сакуры - и он улыбался в ответ невольно, стараясь впитать в себя эти отзвуки, газовал и вздрагивал временами, когда пальцы на его талии сжимались чуть крепче. - неужто совсем страшно не было? - с толикой негодования вопрошал раскрасневшийся юнги, когда они добирались до ромашкового поля, на котором было так чудесно наблюдать закат. - не было, хён. я ведь за тебя очень крепко держался. в такие моменты чонгук - ребенок. и улыбка у него абсолютно детская, искренняя, и взгляд этих его карих глаз, переливающихся топленной карамелью на солнце, и это его совсем неуместное "хен" юнги в макушку, ведь чонгук был очень рослым ребенком, а ворчание чуть ниже и вполне себе болючий пинок по щиколотке никак не помешали ему продолжать вдыхать яблочный запах шампуня с его волос. - хэд энд шолдерс? - фак энд оф. чонгук только рассмеивался на не совсем оригинальную просьбу отвалить и крепко-накрепко брал юнги за руку - чтобы если что, тот не смог убежать - пока они оба перешагивали через заросли камышей, направляясь к самому центру, где трава низкорослая, сочно-зеленая и наверняка хранящая в себе редко-встречающиеся ромашки. ромашки, из которых чонгук позже плел венки, надевая на юнги и называя его цветочным принцем. - почему он такой кривой? - можно подумать, ты смог бы лучше, - обиженно фыркал чонгук в ответ, отворачиваясь от внезапно-назойливого юнги и пряча в руках венок, за который почему-то теперь было стыдно. - возьми на слабо. у юнги глаза хитрые, суженные, с азартным блеском - было видно, что в самомнении ему не занимать. - что за мою победу? - решать тебе. - ты меня поцелуешь. юнги театрально жмурится, мол глупость какая, но тут же кивает и самоуверенно поднимает бровь: - заметано. затем они бегают по полю, собирая в свернутый подол футболок ромашки, и смеются громко, когда падают. последние лучи солнца искрятся в глазах чонгука, потому что улыбка у юнги прекрасная; и чувство это необъяснимое при взгляде на нее - это весна и атомные взрывы где-то под кожей, это пресловутые бабочки в животе и непреодолимое желание касаться. оба - разгоряченные после длительного бега, с красными щеками, улыбающиеся - валятся на траву под одиноким деревом. юнги без особого старания вплетает в начало витиеватой косы ромашки, а потом и вовсе забивает, показывая чонгуку ну вот совсем не похожую на венок штуку. - я, кажется, проиграл, да? какая жалость. и улыбается еще шире в противовес происходящему, мол, если по-честноку, то нихера мне и не жаль, двигается к нему рысью и наваливается сверху. чонгук с этого ракурса - картина маслом. кожа у него чистая, мягкая на вид, будто поцелованная последними лучами солнца, губы покусаны, как у нерадивой школьницы, а в глазах мерцают полотна звезд - юнги не любит подобные сравнения, но иного слова не подберешь. он очень, совершенно точно, бесспорно спятил. потому что поцеловать хотелось немыслимо. ощутить хотя бы на секундочку вкус этих сладких губ, наверняка отдающих патокой и целоватьцеловатьцеловать. тысячи секунд, миллионы. юнги, кажется, окончательно свихнулся. потому что действительно целует. сначала резко, быстро, грубо - а потом медленно, нежно, с особым, не присущим ему, трепетом, наслаждаясь каждым сантиметром кожи. чонгук переворачивает их, оказываясь сверху, и чуть ли не рычит в чужие приоткрытые губы, чувствуя мокрый язык на своих. юнги из-за задравшейся футболки ощущает голой спиной успевшую остыть траву, а сверху - горячее чонгуково тело, и ему от этого безумного контраста так невообразимо хорошо, приятно и жарко, что останавливаться не хотелось совсем. но: - х-хён, я дышать не могу, - чонгук смеется в губы, отстраняясь и тяжело дыша, и утыкается носом в чужую шею: от томного дыхания у юнги мурашки по коже. - как думаешь, называть меня хёном, когда твой язык пару минут назад вылизывал мою глотку - нормально? - хорошо-хорошо. юнги...так лучше, а? - он снова смеется, но пальцы на чужой футболке сжимает сильнее и смотрит в глаза напротив пристально, - юнги, ты очень красивый и очень сильно нравишься мне. тот отворачивается от слишком проникновенного взгляда и бурчит в ответ что-то вроде: - дурак. - правда нравишься. - я этот венок сраный нарочно не доебал, знаешь? - знаю. - все равно дурак. - а ты все равно нравишься мне. и это едва различимое "ты мне немножко тоже" прямо на выдохе в очередной поцелуй. когда начинается дождь, чонгук снова протягивает юнги свой бомбер, говоря, что так он может заболеть, а на тихое "а как же ты?" отвечает миловидной улыбкой и треплет недовольного хёна по волосам. - я ведь не верну его тебе. - и не надо. они ехали очень быстро. поднимая голову вверх к небу, чонгук забавно жмурился от капель, хлестающих прямо по лицу, и его крепко-сжатые на талии юнги руки казались в эти моменты самой правильной вещью, и этот хриплый смех спереди казался самым правильным в мире звуком - чонгук никогда и не думал, что будет чувствовать себя настолько счастливым, просто сидя на мотоцикле, что лицо будет сводить от широкой улыбки, ведь промокший юнги - слишком милая картина; глаза у него такие крохотные, почти-что капельки, и нос у него такой красный. самый настоящий щенок. - ты весь дрожишь, - подметил юнги, когда они уже остановились возле его дома. ему казалось, что это кошмар какой-то: стоят друг напротив друга, словно влюбленные шестиклассники, смотрят так долго и по-глупому - глаз не отрывают. - а сам-то. - у меня хотя бы есть верхняя одежда, - он скептически осмотрел чонгука: на нем была только футболка и тонкие джинсы. - какой же ты, блять, все-таки идиот. - хорош обзывать, лучше бы согрел, - чонгук дует губы и сам при этом этом становится похожим на щенка. - тебе вернуть бомбер? - не надо! - слишком резко отвечает тот, - то есть...нет, не нужно, правда. можно...можно я просто обниму тебя? и прежде чем крепкие чонгуковы руки заключают его в медвежьи объятия, юнги успевает высмотреть в этих огромных глазах мерцающие крупинки звезд. он был уверен: внутри чонгука целая вселенная. // чонгук и не знал, что могло послужить концом белой полосы в их жизни, но факт остается фактом: все закончилось. их совместный романтический фильм потерпел крах - сценарий слили, кадры вырезали, актерский состав и съемочную группу отправили отдыхать. юнги в какой-то момент просто закрылся в себе и, сам того не подозревая, превратился в бомбу замедленного действия, под разрушающую силу которой мог попасть чонгук. его извечные попытки вытрясти из юнги заядлого алкоголика и всестрадальца заканчивались тем, что тот уходил, а чонгуку приходилось искать его во всем городе, заглядывать в каждый магазин, спрашивать у каждого прохожего, надеясь что хоть кто-нибудь из них тоже мог смотреть в эти пустые, стеклянные глаза. а в полчетвертого утра юнги находился сам: он вваливался в квартиру еще более пьяным, чем прежде, порол какую-то чепуху о гниющих цветах в легких и говорил о том, что зря выменял те часы отца на сранный мотоцикл, ведь тогда бы у него осталось хоть что-то от человека, которого больше нет; старался не упасть, проходя через знакомые коридоры. каждое его спотыкание сопровождалось тяжелыми вздохами чонгука и вздернутыми руками в попытках ухватиться за руку бредящего парня. а когда тот все-таки падал, чонгук отпускался к нему, брал его голову в свои руки и клал на колени, слезливо прося не подниматься и "посидеть так еще немножко". от юнги несло алкоголем, но волосы его по-прежнему пахли яблочным шампунем, который когда-то было так приятно вдыхать, прикрывая в наслаждении веки. чонгук находился на грани нервного срыва, качая его на своих коленях и шепча успокаивающие слова, которые, на самом-то деле, не успокаивали даже его самого. - значит так и должно было произойти, понимаешь, юнги? никто не застрахован от сучьих выходок жизни, даже я. и мы с тобой вместе - у нас все хорошо будет, слышишь? и ...черт. я же тебя, блядину, всем сердцем люблю. зачем ты так со мной поступаешь? но каждое его признание оставалось неуслышанным, а каждый вопрос - неотвеченным. и ничего страшного. в конце концов юнги всегда возвращался, и поэтому чонгук был готов ждать его целую вечность, даже если и ценой этому послужили погасшие в его огромных детских глазах звезды. // спустя пару лет мало что изменилось. вот только помимо той врожденной, необъяснимой грусти и неминуемой смерти отца появились насущные проблемы, порой нерешаемые и доводящие до нервных срывов, будившие в юнги того самого парня, убивающего негодование и злость в бокалах бренди. на фоне непризнания им родной матери, спятившей еще, наверное, в тот самый день, серьезные проблемы со здоровьем казались сущей ерундой. и это на самом деле грустно - возвращаться из раза в раз к тому, что привело тебя к такой жизни. юнги ненавидел слова о его никчемности, которые сыпались со всех сторон, как гвозди: они приковывали и не давали сделать ни единого шага. он просто топтался на месте, при этом медленно растаптывая свое стремление жить и любовь к чонгуку. а лежа на облеванном кафеле грязного туалета в очередном пабе со стекающей изо рта кровью и смотря на расплывающийся потолок, освещенный слабым светом люминесцентной лампы, юнги с вымученной улыбкой вспоминал свою прежнюю жизнь, в которой не было этих до невозможности глупых обещаний и грустного взгляда чужих, потухших глаз, когда-то сверкавших мириадами далеких звезд. в которой не было сожалений и громкого плача, срывающего связки и, в отчаянии, - волосы. в которой была только чонгукова фрутелла, на вкус - слишком сладкая и приторная, поездки на мотоцикле в дождь, синий бомбер, в то время еще не выжженный у кармана сигаретой. в которой чонгук записывал для него кассеты с самыми, по его мнению, великими исполнителями всех времен: в списке первыми оказывались пресловутые битлз вместе с yesterday, а дальше нирвана, смитс, рэд хот чилли пепперс и "черт возьми, как же я тащусь с них. послушай обязательно, хорошо?" - и юнги кивал: "хорошо", даже несмотря на то, что предпочтения подобной музыке не отдавал, а по вечерам в тайне от самого чонгука наслаждался каждой песней, чувствуя какое-то непонятное тепло, рассматривая надпись на обклеенной цветной бумагой кассете: "в каждой строчке - ты." в каждой строчке - он. в каждом чонгуковом плаче - он. в каждой едва заметной морщине из-за часто схмуренных бровей, в каждой выкуренной до самого фильтра сигарете, в каждой незапертой двери и в каждом оставленном под ковриком ключе - он. в каждом чонгуковом слове и действии - он. и юнги на самом деле жалеет, что так получилось, но, вытирая рукавом кофты почти застывшую кровь с разбитого подбородка, снова валится на кафель и заглатывает из рядом стоящей бутылки оставшуюся выпивку, представляя на своих сальных и вываленных в грязи волосах чужие руки. руки, что несмотря на каждое невыполненное обещание, продолжали держать крепко, не позволяя окончательно провалиться в пропасть, которая затягивала юнги с каждой секундой все глубже. он думал, что теперь - глубже некуда. // 23.11.17 чонгук улыбается грустно, отворачиваясь от окна, и достает с кармана потрепанных брюк старенький плеер, который ему передали всего пару дней назад. сказали, что обнаружили его в палате юнги cпустя какой-то период времени с рядом стоящей запиской с адресом и именем, принадлежащим некому чон чонгуку. по новостном радио сообщают о сегодняшнем снегопаде, водитель с досадой вздыхает и останавливает машину. чонгук высматривает вдалеке то самое одинокое дерево, кивает, кладя в шершавую ладонь мужчины купюры, и выходит. холодный ветер дует в лицо, приводя в чувства. когда сзади слышится рев мотора и звуки удаляющейся машины, чонгук вышагивает с трассы на поле и осматривается. прогоревшие после пожара заросли камышей хрустели под подошвой, трава выглядела сухой и мертвой; пасмурное небо давило так сильно, что чонгуку начинало казаться, будто воздуха в его легких совсем не осталось. и выкуренные пачки тут, конечно же, не причем. он садится под дерево, изогнутое и высушенное временем, и достает наушники, сразу всовывая в ухо одно из них. "- привет, чонгук? - голос юнги звучит тихо, хрипло и по-родному тепло. спустя такое количество времени слышать его донельзя странно; ожившие воспоминания скребутся изнутри, словно кошки. - сегодня двадцать третье ноября 2016 года, и сейчас я сижу на капельнице в своей палате. пару минут назад посмотрел в зеркало, стоящее напротив, и ужаснулся - жуть какая. кожа бледнее, чем стены больницы, под глазами мешки, размером с марианскую впадину, представляешь? мне кажется, ты бы испугался и подумал, что твоего хёна подменили, - он заливисто смеется, и в его смехе чонгук улавливает нервозность - он чего-то боится, это видно. - мне прежде не доводилось записывать слова на диктофон плеера, но ничего лучше я не нашел. к тому же, не думаю, что ты бы осилил мой размашистый из-за трясущихся рук почерк. надеюсь, тебе передадут это вовремя. ну так...давай вернемся к истокам? - чонгук едва заметно кивает, как будто юнги может его видеть, и прикусывает губу. - в тот день к вечеру обещали снег. и я подумал, что было бы здорово посмотреть на него вместе, да? и стоя под тем деревом, я так сильно радовался тому, что смогу увидеть тебя именно здесь в последний раз. помню, что ради этой встречи с утра я совсем ничего не выпил, хоть это и стоило мне огромных усилий. я-то знал, как бы сильно ты разозлился, завидев меня пьяным, поэтому постарался не запороть все хотя бы один единственный раз. когда тэхен вез меня сюда на своей машине, я вспоминал, как катался с тобой на мотоцикле. вспоминал твой глупый, ужасно громкий смех и руки, сжимающиеся на моей талии. я представлял, как обниму тебя и скажу, что обязательно вернусь, даже если это и будет неправдой. представлял, как мы с тобой проведем последнюю ночь вместе, но... ты не пришел, - юнги замолкает на пару минут; чонгук слышит в динамике его неравномерное дыхание, и ему кажется, что он совсем рядом - дышит прямо в шею, улыбается, обнимает. через какое-то мгновение юнги прокашливается и продолжает, - к вечеру я уже уезжал из этого города, держа в своих руках тот самый синий бомбер. проклятый бомбер, который случайно испачкал кровью, заходясь в приступе кашля. он по-прежнему пах тобой, нами и нашей юностью. я смотрел на сгущающиеся сумерки в окне и видел раскинувшиеся по всему небу звезды. по радио играла какая-то попсовая песня; ну, знаешь, та самая, которая потом еще долго будет вертеться у тебя в голове. и да, вопреки всем моим ожиданиям, никакого снега не было, - юнги снова останавливается для того, чтобы усмехнуться. чонгук будто снова видит перед собой этот забавный оскал и глаза-щелочки. - я записываю это заранее, потому что не надеюсь на выздоровление. с каждым разом становится только хуже. я больше не хочу слушать эти бессмысленные исповеди, которые звучат чересчур жалко. не хочу просыпаться по утрам на больничной койке в луже собственной блевотины и быть не в состоянии дойти до туалета из-за отнявшихся ног. я не хочу так больше, чонгук. каждую ночь мне снится твое лицо, полное отвращения и нескрываемой злобы. каждую ночь я чувствую, что погибаю. я прекрасно понимаю, что виноват сам, поэтому прямо сейчас говорю об этом только тебе - моей единственной причине, по которой я все еще сражаюсь. не вини себя в случившемся. я понимаю, чего ты боялся. самым ужасным было увидеть в моих глазах неуверенность в существовании завтрашнего дня, да? - чонгук кивает - да, безумно страшно. - я не готов умирать вот так вот, но успокаивает только то, что мне удалось прожить с тобой достаточно долго, чтобы этих воспоминаний хватило на оставшиеся дни. спасибо за то, что научил смотреть на мир другим зрением; за то, что показал, как любить и чувствовать. спасибо за то, что продолжал верить в меня в то время, как я давно утратил надежду. я до сих пор храню твою кассету. меня временами начинает подташнивать из-за вечного репита, но я продолжаю слушать, потому что так я чувствую тебя. так я верю, что когда-нибудь все будет хорошо и этот мир снова встретит нас в мареве розового заката - все тех же безбожно влюбленных, потерянных, но не потерявших вкус к жизни детей. ну что-ж, чонгук...до встречи? - чонгук чувствует, как подрагивает его голос на последних словах и грустно улыбается: все понимает. - пост скриптум, мелкий, никогда не верь в прогнозы по радио, хорошо?» на усмешке запись обрывается. - хорошо, - отвечает чонгук в пустоту. в каждом слове юнги - невыполненные обещания и останки прогоревшей на их собственных глазах молодости. юнги - это пройденный этап. юнги - это выгоревшая трава и разорванный в клочья венок из ромашек. юнги - это старая кассета, которая до сих пор лежит на чонгуковой полке. юнги - это снег, которого больше не будет. // по приезде домой, чонгук долго стоит у окна и курит в приоткрытую форточку, пытаясь побороть боль от вновь накативших воспоминаний. поездка на ромашковое поле не принесла ничего хорошего, и он просто в очередной раз увидел в груде прогоревших дней свою вину. чонгук с каким-то непередаваемым чувством скорби вспоминает их последнюю встречу, которая на тот момент последней не казалась. вспоминает, как юнги выворачивало в их ванной, вспоминает, как он кашлял кровью и как падал в обмороки прямо в подъездах, ударяясь головой о перила. чонгук вспоминает, как плакал, сидя у больничной койки, как кусал потрескавшиеся руки, приглушая неконтролируемый вой. он вспоминает этот навсегда въевшийся в память образ: внезапно маленький и помятый юнги, чья кожа сливалась с педантично-выбеленными простынями, просит чонгука улыбнуться и показать эгье. чонгук вспоминает его огромные мешки под впалыми глазами, синие губы и выбритую у висков часть черепа. он вспоминает, как трепетно и осторожно держал израненные руки, словно те были сделаны из хрусталя, помнит как касался их дрожащими губами, как обещал помочь, наладить и исправить. "- но я не сломанный, меня не нужно исправлять, слышишь? " и он правда думал, что у него получилось. чонгук не смог проводить юнги из-за своей трусости, не смог сказать это изломанное "до встречи", прекрасно понимая, что оно несло в себе иной смысл и в любую секунду могло превратиться из переполненного надеждой слова в опустошенное "прощай". он не смог встретиться с юнги на ромашковом поле, не смог поцеловать и обнять, словно в последний раз. чонгук не смог, а через год, когда ему позвонили из реабилитационного центра, в котором лечился юнги, и сообщили, что тот не справился, - пожалел. "- каждая система в конечном итоге дает сбой, юнги. ты не исключение." в руках чонгука звенит запыленная временем керамика, и он снова возвращается в то далекое и отливающее перламутром "когда-то", высвеченное хриплым смехом и глазами-щелочками, в котором их мосты не горели, а тонули в мареве розово-оранжевого заката, местами отливающего золотом; снова слышит перед собой те самые тайные разговоры под пледом, когда каждый выдох друг-другу в губы и когда блестящие глаза, полные нескрываемой нежности, смотрят напротив пристально. снова говорит то неловкое "люблю", надевая на юнги венок из ромашек и зажмуриваясь из-за страха быть отверженным. снова пересчитывает хрупкие ребра, выцеловывая каждое с патологической тщательностью. чонгук чувствует - видит в так и не выпавшем снеге - улыбающегося юнги, а когда реальность настигает его внушительным ударом под дых, осекается и, грустно улыбнувшись минутной слабости, убирает вторую кружку обратно в шкаф. ждать на чай больше некого.