seduction

туман рассеивается. собирается чёрными сгустками в конечностях и медленно стекает к пальцам, не позволяя даже пошевелить ими. он не может пошевелиться; воздух давит, в голове тесно, и единственное, что вырывается из горла — механический треск. он из всех сил жмурится, пытаясь абстрагироваться от шума в голове, слишком напоминающего сломанное радио, и от треска в пальцах, похожего на помехи сломанного телевизора. он и сам кажется сломанным. в голове не отсчитываются секунды, глаза никак не откроются, но воздух снаружи, за темнотой, начинает щекотать прохладой, скользя по голым запястьям и под футболку. по голым запястьям. под футболку. значит, он сейчас человек. значит, он сейчас беззащитен. он пытается вдохнуть, но лёгкие не хотят расширяться, а пальцы всё ещё не двигаются, и он даёт телу привыкнуть к окутывающему его безвыходному дискомфорту — и тогда ему начинает казаться, что он лежит. ну, логично, что ещё можно делать после того, как приходишь в сознание в слабой человеческой форме, если не лежать там, где и отключился. дэнни наконец открывает глаза — но ничего не меняется, по сетчатке пляшут разноцветные пятна, а темнота вокруг никак не хочет уходить. словно и не открывал глаз. а, может, и не открывал, и он еле дотягивается пальцами до собственных век — и в неверии одёргивает их. вскакивает изо всех сил, пытаясь сесть, и даже не старается заглушить вопли, рвущие изо рта один за другим. словно боли нет конца — как и темноте, но спустя какое-то время можно заметить очертания. только чего — непонятно, и дэнни приходится сделать огромное усилие над собой, чтобы подняться. и только сейчас он понимает, что он не дома. он в лаборатории. непривязанный. на покрытом чем-то мерзким наощупь столе. его передёргивает — его оставили здесь, словно надеясь, что он сбежит. единственный, кто мог бы начать такую игру, это влад, и если влад хочет, чтобы он сбежал, он сделает в точности наоборот. останется на месте и будет ждать, пока главный актёр появится на сцене и произнесёт свои реплики. туман рассеивается, и, оказывается, в помещении даже горит свет — бледно-красный свет от ламп, оповещающих о тревоге, разливается нечёткими пятнами по полу и стеклянным куполам камер. камер. влад. камеры. он снова поднимается на ноги, но собственное тело ощущается как-то неправильно — словно оно не было его и не его вовсе, словно принадлежало кому-то другому и никогда ему самому. тревога врастает корнями в затылок и скользит по позвоночнику, словно ещё более жутко в этом месте стать не могло. а вот могло, стоило только обратить внимание на окружение. дело не в свете и даже не в ярких, вселяющих панику стенах; дело в капсулах. дело в камерах для клонирования, в каждой из которых — он сам. он неверяще смотрит на это — вертит головой по полуоси, и поды с клонами расходятся от центра по бокам. центральная камера, стоящая в некотором отдалении от находящихся рядом с ней, светится грязно-зелёным изнутри, и дэнни приходится подойти ближе — потому что стекло запотело и через него нельзя ничего рассмотреть. по крайней мере, хорошие новости — находящийся внутри точно живой. остальные камеры, окольцовывающие пространство со столом, на котором он проснулся, выглядят гробами для рождённых, не успевших сделать ни вдоха. дэнни передёргивает, но он не чувствует этого — он видит это в отражении в стекле, по которому только что бессознательно провёл ладонью. они как две капли воды — тот, что за стеклом, и тот, что в отражении. дэнни не знает, дэнни ли он вообще — и в голову забираются сомнения, что, возможно, именно он просто первоклассная копия. вдох. двуокись углерода, выходящая из его лёгких, оседает еле заметным облачком, и он уже здесь. влад уже здесь, и он не успевает ничего обдумать — на рефлексах роняет "хочу стать призраком" и трансформируется. неважно, клон он или нет — он всё ещё дэнни фэнтон, который сражается до конца. — оу, мой мальчик уже проснулся, — произносит тот с каким-то излишним трепетом, но дэнни это не волнует — он быстро оборачивается в полёте, вздирая руки к источнику звука, и выпускает эктолучи из ладоней, едва ли не крича от обжигающей боли в кончиках пальцев. он неверяще поднимает руки перед лицом и смотрит сквозь ладони — дэнни замирает на несколько секунд, которых достаточно, чтобы влад успел поднять щит и в своём злобном стиле рассмеяться. дэнни не может пошевелиться — в голове снова трещит, словно ходят шестерёнки, как у робота, думает он, если бы роботы могли бы обдумывать подобное. что, если он... — ну же, дэнниэль, не будь глупцом, — и он ничего не может сделать, когда чужая рука опускается на плечо. он всё ещё висит в воздухе без движения, ощущая каждое движение в собственном теле — как стучит сердце, как нервные импульсы летят на световой скорости в головному мозгу, как зубы стучат друг о друга от холода, как пальцы на ногах поджимаются от подступающей к горлу паники. влад оказывается за спиной — словно перемещается в пространстве, и ведёт ладонью, что была на плече, вниз, к предплечью, словно ощупывая и ища неполадки. в живых людях неполадки не ищут. для живых людей подобный жест — проявление нежности. только они оба не люди. для влада он не имеет с нежностью ничего общего — лишь с демонстрацией собственного контроля над ситуацией. для дэнни — с рычагом, имеющим силы отключить его сознание. дэнни закрывает глаза, собираясь с силами — боль жрёт его заживо, паника вперемешку с тревогой скребут его горло и внутренности до зияющих дыр, но он справится с этим. он справится с этой болью, он сможет сделать это — и когда он чувствует прикосновение к волосам, он кричит — оборачивает себя целиком в призрачное поле, откидывая влада далеко за его пределы, и кричит-кричит-кричит, кричит так громко, что все силы покидают его разом и он падает на колени, с размаха влетая лбом в каменный пол. это т а к обжигающе больно, словно вместо щита он возвёл для себя целый миниатюрный ад. влад за пределами его слышимости шипит — неполадки всё-таки есть, недоделал, поспешил. он сжимает руки в кулаки от накатывающего раздражения, но махом и резко выдыхает весь воздух из лёгких — у него нет времени на подобное дерьмо. если он не хочет его убить, не хочет убить своё удачное творение, он должен быстрее думать. быстрее, шире, продумывая шаги намного вперёд. его мальчик, скорчившись, кричит, едва цепляясь за свою призрачную часть — кольца вращаются вокруг него, никак не способные либо захлопнуться, либо исчезнуть. кричит так, что владу почти больно. он подлетает быстро и с режущим звенящие крики звуком — и, как учили полезные книги, тоже встаёт на колени, стараясь не казаться выше — показать, что они на равных, что ему нечего бояться, что ему ничего не угрожает. он касается его — и дэнни прекращает кричать. его мозг выполняет программу, умело вписанную, но слишком кратковременную. у него не больше недели, чтобы создать из этого патерна рефлекс; у него не больше нескольких минут этой агонии, чтобы не дать дэнни умереть. прикосновение холодное, и дэнни ёжится — а потом понимает, что от боли остались лишь осыпающиеся искры в сознании, утихает, уходит, не рвёт на части, не пытается аннигилировать. — что, — хрипит он, — ты со мной сделал? он поднимает голову, едва ли осознавая, что из глаз всё ещё льются слёзы, и владу ничего не остаётся, кроме как собрать их все собственными пальцами — дэнни распахивает глаза так широко, что создаётся ощущение, что он готов отстраниться, до чего ему мерзко это прикосновение, но влад просто улыбается — так, как годами тренировался перед зеркалом, участливо и без угрозы. дэнни не знал, что когда-либо увидит такое. дэнни не знал, что когда-либо будет тянуться за чужим прикосновением так сильно, словно от этого зависит его жизнь — стоит мастерсу сдвинуть руку на миллиметр, как фентон урывается за ним, лишь бы не чувствовать боли снова. — что ты сделал? — повторяет он снова, и влад выглядит торжествующе. — лишь создал тебя, дэнниэль, таким же восхитительным, как оригинал, но с куда большим потенциалом, — шепчет он благоговейно, и его глаза загораются, как у сумасшедшего. дэнни задыхается. дэнни не может проронить ни слова. он ненастоящий. он просто эксперимент, результат которого превзошёл все остальные. единственный, который не умер в стеклянной коробке с миллионами проводов. он молчит. в его голове скользят образы семьи и друзей, но он не может этого помнить. он не должен, если он просто клон — не имеет никакого права помнить чужую жизнь, которую отобрали у другого. — почему я помню? я не должен помнить их, — он надрывающимся шёпотом повторяет "не должен", пока влад не щёлкает его челюстью — поднимает ладонь и прижимает ту кверху, без проявления лишней силы. — потому что ты идеальный, — говорит влад достаточно громко, чтобы последнее слово эхом билось о стены. — посмотри на них! — он вскакивает на ноги. — посмотри на них всех! они не сумели даже сделать вдоха без угрозы умереть, смотри же на них! — и дэнни поднимает голову, оглядывая камеры, не смея даже моргнуть лишний раз. — но не ты! ты — эверест моего гения, ты — моё лучшее творение, ты в первые же часы своего существования смог превратиться в призрака. разве не это чудо? разве ты не идеальный? — всё время он шагал к центральной камере, подняв руки к потолку, но на последнем предложении оборачивается, едва ли шепча. — ты сможешь превзойти даже оригинал, потому что у тебя буду я. — оригинал? там, дышит... это настоящий я?... — кое-как связывает слова в предложения дэнни. — только ты — настоящий ты. он ничто по сравнению с тобой, дэнниэль, — и дэнни передёргивает от того, как влюблённо он смотрит — не на того, кто за стеклом, на того дэнни, что едва может стоять на коленях, сдирая ладони, которыми опирается в пол, и трясётся. если его воспоминания настоящие, он должен смотреть так не на него — на того, кто за стеклом, за кем гнался так долго. кого так долго пытался воссоздать, раз за разом проваливаясь. но он смотрит на другого, на того, что создал, и фентон хочет заплакать — на него никто никогда не смотрел так, как смотрит сейчас влад — словно он центр вселенной и вся вселенная сразу, словно он единственное, что существует в бесконечной тьме. словно он настоящий. словно живой. — я, — сглатывает он. — я... ты думаешь, я смогу занять, — и ему не верится, что он произносит подобное, — его место? влад смеётся. смеётся громко и с надрывом, так, словно услышал самое смешное в своей жизни. и так же резко прекращает, как и начал, обрастая смертоносной аурой — как в начале любой из предыдущих их схваток. и движется в его сторону. дэнни знает, что должен бояться — что должен затрястись от страха ещё сильнее, чем прямо сейчас от бессилия, но никак не может забыть тот взгляд, которым его одарили несколько секунд назад. он не может бояться. влад подходит вплотную — дэнни видит начищенные носки его туфель, не рискуя поднять головы, и ему кажется, что сейчас его пнут по подбородку, вынуждая поднять голову и смотреть в глаза своему создателю — но вместо ноги на подбородке оказывается рука, медленно скользящая к щеке и к правому виску, окольцовывая лицо теплом чужого тела. — тебе не нужно занимать его место и не нужно пытаться быть им, мальчик мой, ты будешь собой, — его поднимают с пола так, словно он ничего не весит, и влад усаживает его на себя так, словно он маленький ребёнок, вынуждая обнять ногами за талию, и скользит широкими ладонями по спине. нежность, думает дэнни. не власть была в том движении, не контроль — нежность создателя к своему творению. — ты будешь собой и будешь лучше всех их вместе взятых, потому что рядом с тобой буду я, дэнниэль, — шепчет он ему на ухо, и дэнни не может оторвать взгляда от центральной камеры, стекло которой постепенно становится прозрачным. он утыкается лбом в чужое плечо и всхлипывает. влад выносит его на руках из лаборатории и кое-как сдерживает победные вопли. дэнни не стоит знать, что он — оригинал.