«Наттер Баттер» и ночь в бывшем Висконсине

Матрас на синтепоне прогибается под его весом, когда он садится. Спаянные перекладины воняют ржавчиной и скрипят, пока Томас ковыряет пластиковой ложкой свиную тушенку. Слизь от несвежего консервированного мяса тянется по ободку вскрытой банки и зубастой крышке. – Срок годности истек. – Если прокипятим, сможем съесть, – Бренда тянет стертую собачку под металлик на рюкзачном замке. Ее лоб в мазуте, сухопарые фаланги тоже испачканы - желтое моторное масло отпечатывается на вынутой упаковке жирными следами. – Полная пачка печенья "Наттер Баттер". – То, что было в Тихой гавани? – Оно самое. Винс взял пару коробок в городе, но эту я нашла вчера. На той мичиганской военной базе, в куче целлофанов из-под сухих пайков. Старый производитель, такое больше не делают, но оно почти сойдет за энергетик и высококалорийное ризотто Хорхе. Ее кожаная куртка отдает бензином, арахисовой пастой и потом - итог тысяч расплавленных от пыли и асфальта миль и перекусов на пустых обочинах на капоте покоцанного джипа без номеров, уже изрядно выдыхающегося от немалого километража. – Топлива осталось совсем мало, хватит, чтобы доехать до границы, но там ктп-Чикаго. – Ты не обязана была уходить со мной. – Я не осталась бы в Тихой гавани, зная, что в городах залежи "Наттер Баттер", – Бренда усмехается. Три обшарпанные бензоколонки и полгода назад ее волосы были короче, а кожа - светлее на тон или два. И у них была кока-кола и восемь канистр с топливом. – Надо подтянуть одеяла. Ночь будет холодной, – она не синоптик, но когда висконсинское солнце, как горчица из желтой бутылки, стекает за плоскую высушенную землю и косые дорожные указатели по трассе на ктп-Чикаго-1, генетическая предрасположенность к низким температурам его подводит. В комнате сквозняк из-за размокшей монтажной пены в щели оконной рамы и плиточных сколах. Батарейки в фонарике сели вчера, а в мини-маркете с последней остановки все растащили. Там пахло хлоркой и кровью, но людей не было. Списанные газонокосилки снаружи все еще стояли в одном ряду. – Нам стоит лечь вместе. Сможем согреться и нормально поспать, – Томас действует из соображений практичности сто семьдесят дней с карманным календариком Ньюта, несмываемым маркером и количеством стаявших за горизонт маргариновых закатных кусков - Рождество в следующую субботу. Под весом толстого одеяла Бренда скручивается у его теплой, пахнущей кислой синтетической тканью и мылом груди. Его тело натренированное и плотное, колючий подбородок упирается в ее макушку, пока она не поднимает голову. Бренда целует его, будто своего парня, а он отвечает так, словно он им и является. В конце концов, он видел ее голой, пока на капоте джипа сохла их выстиранная одежда, но у них не было ни единого прикосновения прежде. – Прости, – она нервно облизывает губы, когда синее пламя газа под плиткой отсвечивает сомнение в его глазах, с оговоркой на выскобленное имя подружки и монашеское целомудрие. Ей стыдно, потому что она продержалась полгода и могла держаться еще столько же, пока у них есть общая постель и печенье с арахисовым маслом на завтрак. – Я не она, ты знаешь. – Тебе и не нужно ей быть, – впервые за долгое время Томас смотрит на нее совсем нежно, будто бы Бренде уже недостаточно его сухих пальцев, теперь спущенных вниз.