робко

Антон смеётся, даже когда Арсений очень несмешно шутит. Это такое дурацкое, нелепое и очевидное проявление заботы, что Арсению почти льстит осознание, ему почти тепло. Он почти улыбается, пока идёт домой после очередного прослушивания и пинает снег ногами, его непромокаемые ботинки промокают насквозь. Антон смеётся, даже когда Арсений не рядом с ним — Попов настолько привык к его смеху, что вне тура и вне съёмок всё равно слышит в звенящей тишине, обыкновенно наступающей после проявления тупейшего толстого юмора, дурацкий смешок. Он видит эту широкую улыбку прямо на уровне своих глаз — одновременно жутко и так привычно. Сцена делает с людьми страшные вещи, она заставляет их принимать друг друга и устанавливать правила так, чтобы они были понятны всем. Арсений шутит — Антон смеётся (негласное). Арсений думает, что это, наверное, лечится: временем и, возможно, таблетками, но ни того, ни другого у Попова нет, так что он вышагивает по коридорам главкино свой путь до гримёрки и встречает внутри ребят. И всё как обычно: «Арс», «Поз», «шпала», «срежь свой хвостик». И всё как обычно: Антон выглядывает в зал на секунду и делает большие глаза. Арсений знает, что это значит «там опять дохуя народу». Это не первый раз, чтобы бояться и робко лепетать, что ты ещё ничего не умеешь. Выйти на сцену, как резко дёрнуть за лейкопластырь. Выйти на сцену, как сесть в вагончик американской горки: самое страшное — решиться, а дальше у тебя уже просто нет выбора. Арсений в восторге от сцены, он может дурить на ней и не следить за словами. Они не в театре, и ненужное вырежут, а зрители и так, и эдак будут в восторге. У них обычно понимающий зал. У Антона обычно понимающий взгляд. Арс проёбывается с шуткой сегодня — нарочно. Её вырежут из эфира, кто-то из зрителей нервно хихикнет. Попов смотрит на Антона и видит губы, растянутые в улыбке, и слышит смех, и улыбается в ответ. На это уходит всего несколько секунд. Момент останется в памяти плёнки, но растворится под умелыми руками монтажа. Арсений стучится в двери к Антону несколькими месяцами позднее (и вот это — первый раз, вот, когда стоит робко лепетать и отводить глаза) и Шастун открывает, и смотрит удивлённо, и озадаченно хмурится. — Случилось чего? Арсений ступает через порог, стягивает кеды без помощи рук и аккуратно вешает на крючок кожанку, а потом целует Антона: прямо вот так, в прихожей, не потрудившись объясниться. Он импровизирует. (Это как садиться в вагончик американской горки: самое страшное — решиться, а дальше у тебя уже просто нет выбора) Антон отшатывается и смотрит недоверчиво, как-то разочарованно, но — смеётся. Тихо и неуверенно. — Эта шутка реально хуёвая, Арс. Арсений улыбается. Антон больше не смеётся. — А я и не шутил.