I'm mad about you

Я любил его… Он такой прекрасный, словно цвет весенней вишни, медленно улетающий к снежным облакам. Его длинные черные волосы, блистающие золотом, всегда были аккуратно подобраны кверху скромной заколкой. Глаза как два огонька на фоне бледной кожи… Луноликий… Милые ямочки на щеках… Пухлые губы… Бархатный голос, что лился из них подобно пению леса: тихо и уверенно. В нем все было утонченно: и внешность, и душа. Для меня он был предметом самого великого обожания, будто восьмое чудо света. Намджун. В нем все было по-императорски, да и он был единственным из нашей семьи Ким, что никогда не была правящей в Корё, кого пригласил на престол сам народ вместо законного короля из семьи Ван, так что не я один его любил. Воистину, как солнце… Я уж вскользь пробегусь в том, что он был превосходным воином. Мне никогда не стать таким мужественным: юн и хрупок. Мама всегда шутила, что я похож на фарфоровую куколку, которая боится треснуть от собственного чиха. Старший Ким знал заморские языки, принимая европейских послов. В нашем дворе было много необычных вещей с Запада. Особенно это прекрасное апельсиновое масло, привезенное из Италии… Или Испании. Всегда путаю. Брат подарил его мне, навещая наш дом, — теперь его запах для меня самый любимый: ассоциируется с Намджуном. В ответ же я вышил ему шелковый платок золотыми и серебряными нитями. Я ожидал, что он его не примет, но никак не из-за того, что я вышил его драгоценностями. Пришлось переделывать обычными, шелковыми, хотя и разноцветными. Тогда же он возрадовался моему подношению. Никогда не понимал его аскетичных взглядов… Однако мне так счастливо: видел, как мой подарок красуется у него на рабочем столе… Лежит ровно и красиво рядом с книгами… Я дорожил Намджуном, хотя и не показывал больших чувств, чтобы он сам и родственники не подумали ничего дурного, а он дорожил мной… К слову, о родственниках. Скажем, в нашей семье с тех пор, как Джун стал королем, его невзлюбили. Сначала все было отлично, однако он не хотел делать то, что говорил дедушка. Братишка никогда не поднимал налогов, наоборот — опустил для черни и селян, а поднял для мещан и магнатов. Так и получил на себе клеймо неодобрения: наш род был одним из самых богатых, а дедушка — министром. По правде говоря, крон-принцем являюсь я, но разве такое нелепое чудо справится с этой должностью? У меня даже непереносимость солнечного света. Всего несколько раз я видел синее небо и яркое солнце — мой мир начинается с заката. Перерезая небу горло, озаряя его красным, звезда прячется, а я просыпаюсь и встаю с постели, умываюсь, причесываю не менее длинные волосы золотым гребнем, когда другие люди уже готовятся к ужину, я же усаживаюсь на веранду, около небольшого пруда с разноцветной рыбкой кои. Мое отражение смешивается с сотнями звезд в темно-синей воде. То и дело, что каждые секунд десять её гладь нарушают озорные рыбки, двигая небольшими волнами хрупкие белоснежные кувшинки. Звёзды, аквамариновая луна и запах сирени — это всё моё, родное. В такие одинокие моменты так хочется, чтобы он пришел ко мне, навестил, поговорил и обнял. Будь проклят тот день, когда хён стал королем. Тот бунт можно было смирить и военным путём. А так… Потеряв нашу благосклонность, он едва не умер в Манчжурии во время атаки ига. Дедушка не отправил ему на помощь войск. Почувствовав свою власть, семья Ким хотела поставить другого её члена, а не «этого принципиального идиота». Тяжелее всего было принять, что, скорее всего, этой заменой буду служить именно я. Нет! Братец, как же я молюсь Богам за твоё счастливое правление. В нашем саду есть насыпь гладких песчаников, которую я складывал камушек за камушком. В них сотканы молитвы… Одиноко. Что-то иное потревожило воду. А, это же всего-то моя слеза. Каждый человек временами ощущает это чувство на протяжении жизни, я же — каждую йоту своего времени. Мне остается лишь читать сотни свитков современных литераторов, любоваться луной и рисовать черты моего возлюбленного, вспоминая счастливые мгновения, когда он был рядом со мной каждую ночь. Однажды, он уснул в этой комнате, прямо здесь, на моих коленях. Мы любовались луной и пением ночных птиц, наслаждались ароматом ночной фиалки, как в одно мгновение его тяжелые веки сомкнулись, и Намджун провалился в сон. Признаюсь, чего греха таить… Я поцеловал его. Не смог устоять перед этими побледневшими, подрагивающими губами. Из-за поцелуя они поалели, а после с них сорвался тихий шепот: «Джин…», и их уголки приподнялись в беззаботной улыбке. Беззаботной… Как же я скучаю по тому времени. Когда он переехал в королевский дворец, единственным способом передать любовь к нему были письма. Днем он вечно занят, ночью в дворец никого не впускали, а у него наверняка в постели заводились наложницы. Как же это сводит меня с ума. Хотя, каждое его обратное письмо заставляло ронять слёзы счастья. Вот, только послушайте: « Журавль уже куда-то улетел, Терраса над водою опустела. А если вслед за ним и я уйду, Смогу ль когда-нибудь сюда вернуться?.. Уйду ли я навек, вернусь ли я — Давай-ка мы, дружище, сдвинем чаши! ». И, когда мне пришло это письмо, той же ночью он навестил меня с горшком белого вина… Ах, какое это было время. Так-с, я вот думаю-таки сейчас написать ему, донести свои чувства, разбудить гонца и отправить. Пусть он попадет в замок при первой же возможности… Что ж, какой стих мне сложить? Ах, я же ужасен в стихосложении… Напишу лучше что-то красивое, которое подходит для описания моего состояния. Ну, к примеру: «На яркой пестроте цветов Две бабочки всегда вдвоем; Средь зелени плакучих ив Две иволги всегда вдвоем. Живое все всегда вдвоем, Лишь я на свете одинок. » Подходит… Нарисовав кистью веточку вишни, я сложил письмо, придав форму конверта, и тихо выскочил из комнаты, пробираясь по еле освещенным коридорам к апартаментам прислуги. На улице никого не было — так тихо. Это был единственный плюс моего ночного существования. Тишина… Хотя и поднадоела она мне, но она лучше пустой болтовни, что издают люди. По пути я все же сегодня услышал чьи-то голоса, шепчущиеся за кустом. Мне было всё равно, но слух распознал ту злосчастную фразу: «Нужно убить Намджуна… Прям на помолвке…». От неожиданности я выронил письмо из руки. Свёрток глухо шлепнулся на гравий. Шум заставил заговорщиков замолкнуть и выскочить из своего убежища. Это были двое мужчин: начальник охраны поместья и… — Дедушка…? — опешил я, тараща на него глаза. — А почему ты не спишь? — Что ты слышал?! — он схватил меня за грудки. Пискнув, я зажмурился. — Ничего! Я просто шёл за гонцом, и тут вдруг ты выскочил из-за куста и набросился на меня! — Вот щенок! Меня ещё и обвиняет! — он отпустил, надменно дёрнув за черный шелк моего ханбока. — Да, обвиняю! В твоём странном поведении. Завел себе молодую наложницу из борделя? Поэтому боишься, что я что-то услыхал? — ухмыльнулся я, пытаясь сбить разговор на другую тему, но он недоверчиво прищурился и опустил глаза на письмо. — Кому это? — Братику… — Дай сюда! — он вырвал письмо из рук, едва не порвав и перечитал его, улыбаясь и с трудом сдерживаясь от смеха. — Разве такие письма пишут братьям? Такое нужно отправлять тем кисэн из борделя, чтобы они утолили голод твоего одиночества. — Телесные ласки не смогут согреть одинокую душу, дедушка. Я бы предпочел духовное занятие любовью… — Чудак, право слово. Больше не пиши подобное Намджуну. Отныне буду перечитывать твои письма к нему, чтобы ты не позорился перед братом — у него скоро помолвка с дочерью клана Хо. Я скомкал длинные рукава своих одеваний, потупив глаза в пол. Да неважно, что я написал… Как мне теперь рассказать королю о замыслах против него? Письмо не послать… Днём на улицу не выйти… Отчаяние… Я должен что-то делать! Нет серьёзнее мотива, чем жестокое отчаяние! На следующий день я узнал, что у короля будет праздник перед помолвкой, на котором он примет в свои покои самую красивую наложницу. Дедушка, пожалуй, был прав о том, что мужчины хотят утолить боль в хрупком женском теле, но это было моим шансом — я буду твоим утешением и спасением, Намджун. Украл на ночь у сестры набор для макияжа и заказал самые красивые шелка, украшения… Сам сшил ханбок под свой размер, что подчеркивал мою тонкую фигуру. И все это за одну ночь! А днём мне придется действовать… Я нанес макияж из белоснежных румян и подвел красным стрелки, распустил волосы и подобрал их по-женски, а после накинул на голову, покрывая лицо, белую ткань, пытаясь спастись от чертовых солнечных лучей. Почти ничего не видя, я выбрался из дома через дырку в заборе и побежал во дворец сразу к евнухам. Стража пропустила меня, когда сказал, что я из дома Ким. Стоило дать главному евнуху немного золота, чтобы он исполнил старую девичью мечту, как он тут же согласился. Люди до того падкие на деньги… Оставалось дожидаться своего ночного часа в комнате наложницы. Здесь было так светло. Все тело, особенно кости, ныли из-за того, что капли ультрафиолета коснулись кожи, наказывая за бесстыдное оголение тонких запястий. Только бы не уснуть… Но вдруг за мной пришли служанки. Оказалось, что наложницу короля готовят как-то по-особенному. Я зарделся от стыда — сейчас меня раскроют! Мы пришли в чимчильбан; заставили меня переодеться в какой-то саван! Единственное, что я выпросил, — мыться в одиночестве. Я не знал, кого благодарить за такое спасение. Давно уже так не нежился: ночью всегда холодно. А еще я смазал кожу эфирными маслами… Черт, у меня же с собой есть флакончик апельсинового! Я вылил на себя всю жидкость, не жалея ничего для этой ночи. Конечно, спать он со мной не будет, но я должен быть подогнан под все королевские стандарты. — Прекрасный запах! Никогда подобного не чувствовала! — восхитилась апельсиновым запахом молоденькая служанка, пока наносила макияж куда ярче и прекраснее моего неуклюжего. Кистью рисовать на папирусе намного легче, чем на лице. Впервые осознал, насколько я профан! — Что за фрукт так пахнет? — Западный. Девочка, тебе никогда не увидеть его, так что и названия не скажу, — надменно выразился я. Кажется, служанка сразу нахмурилась. Терпеть я не мог свою надменность и желание быть выше и круче остальных, но ничего не мог с этим поделать, хотя рядом с Намджуном все моё естество переворачивалось: я становился подобно лепестку лотоса — мягким и хрупким, что лишь доставляет радость и нежность своим прикосновением. Мой ханбок был значительно модернизирован. Помимо него я надел еще вонсам с необычными длинными рукавами из серебристого шелка. Жаль, что это - не пышный хварот невесты. Голову мне убрали женской шапочкой, прикрывающей лицо. Придворные девушки восхищались моей красотой, заполняли просторную комнату, отделанную зелёным нефритом. Может, потому я им нравился, что на энергетическом уровне чуяли они, что я мужчина? Хотя нет… «Словно куколка…» в руках дедушки, всей семьи… И в его, если я нахожусь сейчас в этом месте в женском образе. Зеркало показывало кого-то невероятно красивого. Нет, право, это не мои червонные уста, не мои черные брови! Но эта девушка в зазеркалье была достойна короля. На землю опустились сумерки — только тогда я почувствовал облегчение, а кости переставали ныть. Почудился до боли знакомый запах ночной фиалки. Я шел в сопровождении женщин двора по пути, ведущем в покои короля. Мне казалось, что этот путь устлан золотом. Вот уже и покои. Такие большие раздвижные двери, а за ними — Намджун. Они медленно открылись, скрипя о каменный пол. Король сидел за столом, согнувшись согнувшись над столешницей в свети свечи и листком бумаги. Он гневно поднял раскосые глаза, реагируя на наше вторжение. — Я же сказал, что мне не нужна наложница. Люди добрые, разве я многого прошу? — братец даже с прислугой был добр. Сердце так быстро билось. Я различал его мягкие черты сквозь красную ткань головного убора. — Однако, ваше величество, такова традиция. Все ради блага короля! — прислуга упала на колени, а я остался стоять, опустив голову. Намджун встал из-за стола и спокойным шагом направился ко мне. — Мне и так приходится женится на девушке против моей воли, чтобы наступил мир между Корё и монголами… А вы мне еще и наложницу предлагаете! Поймите, как мне боязно даже представлять брак с какой-то варваркой. Меня просто тошнит от любовных отношений! — Последние слова он прошипел мне в лицо. И даже через ткань, я ощутил теплоту его дыхания. Я снял все, что закрывало мое лицо, однако, Намджун не узнал меня. Я растерялся — главное - не выдать себя перед придворными, поэтому сказал следующее: — Но ведь я знатная кореянка, и у меня есть то, что вам наверняка понравится, — сказал я нежно, притворяясь девушкой. — И что же? — старший Ким недоверчиво смотрел на меня. Я приподнял рукав, оголяя белоснежные запястья, и протянул к нему руку, поднимая ладонь кверху. — Запах апельсина, — улыбнулся я, а его глаза начали загораться, а щеки наливаться абрикосовым оттенком, балансируя со смущением. — Джи… — Тсс… Вам не стоит знать моего имени, ведь я всего-лишь на одну ночь. — И поднеся палец к накрашенным губам, я кокетливо закрыл глаза. Братец приказал всем удалиться из покоев, оставить нас до утра. Я сразу же кинулся в его объятия, крича шепотом: — Они хотят убить тебя! Во время помолвки! Он прижал меня к себе, целуя в лоб: — Братик, глупышка… Зачем так рисковал собой, придя сюда? Неужели ты так меня любишь? — Конечно, люблю! Очень люблю! Я так не хочу, чтобы ты умер! — Слезы наворачивались на глаза, и, переполняя все свободное пространство, вырывались наружу, смывая макияж. Я тут же машинально все поправил, чтобы выглядеть красиво даже в образе девушки, даже в такой момент. — А еще мне было очень одиноко. Я скучал по тебе. Хотел отправить письмо, но дедушка не разрешил. Так что переодеться в наложницу было единственным выходом. — Я понимаю… Спасибо, — он обнимал меня еще крепче, — который раз спасаешь. А ты не знаешь, что именно они будут делать? — Нет… — Тогда я найду верных себе солдат и усилю охрану. — Главный твой охранник — я. Приду тоже. — Решительно шмыгнул носом. — Тебя не любит солнце… А это все будет днём — ты можешь получить ожоги. — Меня никто не любит, а так… Я буду следить, чтобы никто не причинил вреда тому, кого люблю я… — Почему же никто? Разве я никто? Закрыв глаза, мне опять хотелось плакать. Соль разъедала глаза, а противный ком в горле не давал и вздохнуть. Его нежные ладони касались моих щек, пытаясь успокоить, потом пальцы сомкнулись на подбородке и внезапно я почувствовал на своих губах что-то мягкое и теплое. Он поцеловал меня и тут же отпрянул. — Прости, я не удержался… Просто… Просто тоже соскучился! Ты ведь целовал меня раньше, или это все же был сон… Но мне так этого хотелось… — Я не могу перечить воле короля, — улыбка коснулась уголков моего рта, а пальцы развязывали узелки на моем одеянии. Оголив плечи, я сказал:  — Все для тебя, моё величество. Он снова обнял меня, но такой дикой хваткой, будто страдающий жаждой путник. Целовал мою бледную кожу, покусывал ключицы, стягивал ткани. Чхима упала на холодный мрамор, а я босиком вел своего короля к кровати, уже смущаясь от наготы и его касаний. Он водил шершавыми губами по моему затвердевшему соску, осыпал поцелуями грудь, оставлял мокрые дорожки на плоском животе. — Намджун, позволь мне дарить тебе нежность… Могу поклясться, что эта ночь была самой интересной и самой счастливой ночью жизни, ведь именно она и составляла всю мою реальность. Столько страсти и нежности, столько времени с любимым. Мой риск был полностью оправдан. Проспавши весь день и вечер, я очнулся уже дома около полуночи — луна была в зените. Мне не хотелось радоваться победе, так как я считал её столь мелкой для своей великой личности, но… Таким счастливым я не был уже последний год. Меня наполняла благодать. Я стал рисовать как сумасшедший новые портреты Намджуна, запоминая каждый изгиб его тела. Вот бы он мне попозировал! За ночь их было около трех в полной обработке. Встретив рассвет запахом ладана, я опять пал без сил на постель. Кости ныли… Мне мерещилось, что на фарфоровой куколке пошла трещина. — Почему так плохо? Я ведь совсем немножко пробыл на солнце… А, может, я переборщил с использованием апельсинового масла? Кожа горела и покрывалась волдырями. Точно… Апельсин ведь — фрукт солнца… Брат — солнце… Почему я люблю то, что меня убивает? Настал день помолвки. Я не знал, смогу ли проникнуть к нему еще раз в опочивальню, сможет ли он ко мне прийти. А вдруг его жена будет красивой и прелестной, что он забудет о нашей ночи? Больно. Как всегда, днем меня никто не разбудил, и я держу пари, что уже прошла, как минимум, половина церемонии. От этой мысли меня передернуло. Главное, чтобы его еще не убили. Надо спешить. Я оделся во все белое, чтобы солнце отражалось от ткани. Опять я словно в саване. У меня в саду росло много цветов. Не мог я прийти к правителю в саване на помолвку — сорвал самую большую магнолию и приколол серебряной брошью к краю чогори. Так я был всего-то грустным цветочным пареньком. Во дворце было куча народу. Бумажное чучело красного дракона плавало в небе на прочных веревках. Сейчас как раз начался пир. У меня все тело болело… Почему сегодня так солнечно?! Едва не теряя сознание, я поприветствовал родню, гостей и, не подавая виду, улыбнулся дорогому мне человеку в прекрасном хароте и головном уборе императора с этими смешными бусинками, которые качались туда-сюда. Рядом сидела его невеста. Монголы были чем-то на нас похожи внешне, но в общих чертах она напоминала мне грязную ворону в своей волчьей шубе и со своими немытыми волосами. Воистину варвар! Я и не знал, что днем все так красиво и ярко! Сад вокруг площадки был таким свежим и зеленым, а фрукты, купаясь в солнечных лучах, источали сладкие ароматы. Вода в пруду переливалась светом. И даже глаза Нямджуна горели ярче, чем от пламени свечи. Горько… Я пил жидкое горе из своего стакана — столы прогибались под выпивкой, а я был только рад тому. — Джин, ты чего с вином так усердствуешь? — отбирал у меня целую бутылку дедушка. — Тебе ли не все равно. — Это вино для короля! Специально привезённое невестой! — Кряхтя, возмущался министр. — Раз так, то тем более его выпью! — я все же был сильнее его в силу своей юности и вырвал стеклянную бутылку, едва не выронив ее из-за круглой формы. Дедушка покрылся испариной. На нас все косились из-за моего поведения, а король недовольно сдвинул брови. — Прошу не надо… Это для короля! — Дедушка, ты всегда хотел, чтобы королем был я. Так пусть твоя мечта исполниться сегодня! — До мне стало медленно доходить то, почему дедуля так нервничает. Этим «вином для короля» он и хотел убить мою любовь, поэтому… Эту бутылку нужно выпить до дна в честь его величества! Я ощущал, как по конечностям пробегают судороги и дрожь. Больше сил пить не было, так что я разбил бутылку о пол, прикидываясь пьяным до беспамятства. Встал из-за стола и ушел, не показывая, как изо рта капает кровь, орошая белоснежную ткань ханбока и магнолию. Я уполз в свою комнату, как несчастный земляной крот в свою нору. Чувствовал, что умирал… Дедушка прибежал ко мне через некоторое время, застав меня на полу в крови, белом саване и между сотнями бумажек с портретами Намджуна и его письмами. Он смотрел на меня одобрительно впервые за жизнь, улыбаясь: — Отдать жизнь за того, кого любишь — достойно уважения… — Тихо произнес он, присаживаясь около меня. — Жаль, что королём не стал мой Джин, ведь ты весь в дедушку пошёл. — Почему ты так решил? Я ведь себя в жертву принес. — Ты высокомерен и эгоистичен, и эта самопожертвование лишь проявление твоей эгоистичной любви. Ты хочешь защитить то, что любишь именно ты, поэтому тебе плевать на всё, даже на себя. — Ты прав, пожалуй… Любовь — эгоистичная штука, ведь ты требуешь от человека взаимности… Но я скоро умру… Прошу, не трогай Намджуна… Это моя посмертная воля… Я закашлялся, сплевывая кровь. Моё сердце, наверное, от яда сейчас разорвется. — Эгоист и всё тут. Еще и волю свою высказал… Хотя кроме Намджуна у меня теперь никого нет, а если и он исчезнет, то семья Ким будет устранена от престола, так что будет жить… Твоя любовь… — Спасибо, дедушка… Так я и отпустил на волю душу, глядя, как глаза моего близкого, но такого неродного человека наполняются слезами. Дедушка вернулся на церемонию, как будто ничего не произошло, лишь приказав евнухам унести моё тело из дому после заката, чтобы кожа окончательно не покрылась волдырями. К нему тут же подбежал Намджун: — Министр Ким, как там Джин? — Он просил, — сухие старческие руки протянули бежевый прямоугольник пергамента, — передать Вам это… Монарх развернул конверт, быстро бегая взором по строчкам: « Осенний иней выпал на поля, С прощальным криком гуси улетели. Поднявшись на последний ярус башни, Через хрустальное окно смотрю. Над темною горой взошла луна. Полярная звезда стоит на небе, Всегда прекрасная, как мой любимый, — И слезы набегают на глаза! Собрав в охапку свет луны и звезд, Я к башне Феникса его отправлю. Пусть яркими лучами воссияет Над городом, где милый мой живет, Чтоб все четыре стороны земли Прозрачным этим светом озарились, Чтоб на горах и в глубине ущелий, Как в летний полдень, стало вдруг светло! Спасибо за то, что был моим тёплым солнечным светом ».