Сыночек

      Виталику было не просто плохо, он понял, что жить больше не хочется. Вариант броситься под машину он отмёл сразу. Мозг и кишки во все стороны — некрасиво. Можно было прийти домой и повеситься потихоньку в туалете на трубе. Виталик представил, как будет висеть синий, с высунутым языком, и тоже помотал головой. В реку сигануть? Авось повезёт, вообще не найдут. Виталик побрёл к набережной.       Вода мутная, грязная, дрянь всякая на поверхности плавает. Виталик колебался. Огляделся тоскливо и заприметил невдалеке магазин.       «Поем перед смертью, — решил он. — Чебуреков жирных. Нет, шаурмы, и ещё попросить, чтоб майонеза побольше. И пива. А-а-а, гулять так гулять! Водки!»       Водки и взял, пугливо оглядываясь, чтоб никто не заметил. На закуску денег уже не хватило, и Виталик рукой махнул. Выйдя из магазина, свернул в арку и попал в маленький дворик. Там, за помойными баками откупорив бутылку, пил из горла, задыхаясь, кашляя и вытирая слёзы с соплями.       Полбутылки хватило, чтоб Виталик, которому до этого позволялось бокал шампанского и рюмочку домашней настойки, по крепости больше напоминающей компот, уплыл в неизвестные дали, не доходя до речки. Сначала он всхлипывал и жалел себя, потом обозлился. Неожиданно захотелось вернуться на работу, взять тарелку с недоеденным пюре и аккуратно размазать по лицу Ангелины Викторовны. Или снять штаны и показать голый зад Веронике Михайловне. Обеих старушенций сразу кондратий хватит. А потом расколотить к чертям собачьим весь фарфор в музее. Мысль эта показалась Виталику невероятно смешной, и он захохотал.       — К чертя-а-ам, — корчась от смеха простонал он. — В задницу!       Потом смеяться надоело. Виталик попытался встать, но повалился назад в сугроб.       «Ангелина Викторовна, наверно, маме уже позвонила», — подумал он и поплёлся обратно к реке.       И Ангелина Викторовна, и Вероника Михайловна названивали маме каждые полчаса, в подробностях рассказывая, как Виталик поел и сходил ли в туалет. После работы, перед выходом, они проверяли, правильно ли завязан шарф и чтоб непременно надеты перчатки. Засим контрольный звонок матери с сообщением, что Виталик вышел и через час будет дома.       У Вероники Михайловны был сын, работающий за границей. С матерью он виделся раз в год, и Виталик ему завидовал так, что плакать порой хотелось. У Ангелины Викторовны же детей не было, зато были четыре кошки, о которых она упоённо могла рассказывать часами. Тогда Виталику хотелось плакать ещё больше.       Он работал с тётками в архиве музея фарфора уже год, пристроенный туда мамой. И Ангелина, и Вероника были её лучшими подругами и теперь опекали Виталика.       Сегодня обе были в ударе, когда в обеденный перерыв обступили Виталика, уговаривая не капризничать и доесть мамино пюре. Он и так его ел, но добрые сотрудницы Виталика считали, что без уговоров, наверно, невкусно. А потом позвонить маме и обязательно сказать:       — Капризничал, Аллочка, но всё съел… Ну, конечно, дорогая, ты же меня знаешь…       И вечером недовольный мамин взгляд. Виталик привычно смолчал бы, если в их каморку не заглянула очкастая мымра-бухгалтерша:       — Кормите? Ну-ну! Памперс потом ему поменять не забудьте.       Вот тогда неожиданно случился удар у самого Виталика.       — Я выйду подышать, — буркнул он. — Жарко что-то.       — Заболел! — всполошились тётки и кинулись щупать лоб.       Виталик вырвался и, схватив пальто, бросился вон.

***

      Герман увидел его из машины. Грязная и мокрая фигура пыталась влезть на парапет. Он пулей вылетел из машины, в два прыжка подскочил и дёрнул назад. Долговязый парень повалился на землю.       — Охуел совсем, пьянь! — рявкнул Герман. — Куда тебя, суку, несёт? Нажрался, так вали домой.       Долговязый, после трёх попыток встать, смерил снизу вверх Германа высокомерным взглядом и, сказав гордо: «Бе-бе-бе-бе!» — пополз на четвереньках. Герман собрался облаять придурка ещё, но завис с открытым ртом. Решив, что обознался, он вздёрнул парня на ноги и вгляделся. Тот самый! Из тренажёрки!       Герман от души поржал, когда увидел его в зале первый раз. Циркуль — другого слова не подберёшь. Худой, с длинными, как у цапли, ногами, гладко зализанными волосиками и ошарашенно оглядывающийся. Как позже выяснилось, привела его мама. Это вызвало у Германа ещё один приступ веселья.       С одним маменькиным сыночком он когда-то в школе учился. Его до выпускного мама встречала и провожала. Этому бедолажке ещё больше не повезло, небось попку до сих пор ему подтирает, и с ложки кормит.       И смешно, и противно. Герман бы и не глянул больше, если бы в ду́ше не столкнулись. Влажные, взлохмаченные волосы, моська измученная, и совершенно несчастные глаза. Циркуль глянул на голого Германа, оглядел мускулатуру и задержал взгляд на промежности. Мужчина хмыкнул, и долговязый смутился, развернулся резко и вписался лбом в душевую перегородку.       — Больно? — спросил Герман, тронув его за плечо.       Циркуль обернулся, глянув прозрачно-голубыми глазами, пробормотал что-то и ретировался в раздевалку.

***

      Герман начал себя ловить на том, что наблюдает за парнем. Тот забавно пыхтел на беговой дорожке, напрягал на тренажёрах тощие ручонки. Временами чудик чувствовал взгляд мужчины, косился и смешно стеснялся. А ещё всё время звонил маме и, похоже, без её ведома боялся даже пукнуть.       «Одеть и подстричь, вполне ничего будет мальчик, — думал Герман. — Но такого в койку не затащишь — мама расстреляет сразу. А если не убьёт, то в постель следом прыгнет».       Тем не менее подкатить пытался. Ненавязчиво предложил довезти до дома, помассировать плечо, увидев, что тот морщится, но парень вежливо отказывался, в беседы не вступал и спешно сматывался. А потом и вовсе пропал.

***

      — Искупаться собрался? — спросил Герман.       — Не-е-е… — и парень что-то изобразил руками. — Я шёл… потом упал… потом встал… потом...       — Понятно, — кивнул мужчина. — Давай-ка помогу.       — Хорошо.       — И домой провожу.       — Плохо!       — Дома никто не ждёт? — спросил Герман, поднимая Виталия с асфальта.       — Мама ждёт, — парень расплылся в пьяной улыбке. — А вы хоть знаете, какая у меня мама? Мамочка моя родненькая! У-у-у… маму-у-уленька! Я за неё всех… и сам тоже… А вы, собсна, кто такой? Обнима-а-ается! Низзя! А то мама заругает.       — В угол поставит?       — Ик… хуже. У меня такая мама! А вы хоть знаете, какая у меня мама? Мамуся моя! А куда мы идём?       — К мамусе твоей. Адрес свой помнишь?       — Не-не-не, к мамусе не хочу. У меня такая… А вы хоть знаете…       — Знаю, знаю, — успокоил Герман. — Давай маму в покое оставим. Тебя, кажется, Владимиром зовут? Вова?       — Виталенька.       Герман еле сдержался, чтоб не заржать:       — Пойдём со мной… Виталенька.       — Мне к чужим нельзя.       — Мама заругает, я понял. В таком виде к маме тоже нельзя.       — В каком виде? — Виталик вырвался. — Я в норме и вообще очень красивый. Щас вот умоюсь… — и достал из кармана ополовиненную бутылку. — Полейте, пожалуйста!       Герман сгрёб его в охапку и поволок к машине.

***

      — А чего это вы меня раздеваете? — удивлялся Виталик в доме Германа. — Ой, трусы не надо, я стесняюсь!       — Я тебя без трусов уже видел, — сказал Герман, стаскивая с него мокрую одежду.       — Да-а-а? И я вас вроде… А вы тоже без трусов были?       — Не сомневайся, — успокоил Герман. — Ты лучше скажи, почему такой худой? Мало ешь?       — Я какаю много.       Герман выронил одежду парня и зашёлся хохотом. Чудик нравился ему больше и больше. И на мордаху симпатичный, губастенький. В халате Германа утонул. Из ворота шейка тоненькая торчит и волосы растрёпаны во все стороны. Глазки пьяные в кучку и улыбка счастливая.       — Как у вас всё по-дурацки — мебели почти нет, — разглядывал он апартаменты Германа. — Минимализм, да? Не, мне не нравится. А это что? Светильники? На письки похожи. У нас дома лучше.       Герман внезапно вспомнил бабушкину квартиру: чешский хрусталь, побитые временем ковры и подушки с котятами. От интерьера собственной квартиры он тоже был не в восторге, но, как уверил дизайнер, это было модно.       — Так с чего ты так нализался? — сменил Герман тему.       — Ничего я не лизал! — возмутился Виталик. — Вот ещё! Я… выпил… чуть-чуть! Вы только маме не говорите, пожалуйста.       — Боишься маму?       — Маму? А вы хоть знаете, какая…       — Стоп! — поднял руку Герман. — Хватит! Ты сегодня гуляешь? — и дождавшись кивка, продолжил: — Ну, тогда давай гулять вместе. Есть хочешь?       — И пить!       — А вот этого тебе, пожалуй, хватит.

***

      — Значит, ты в музее работаешь? — спросил Герман, расставляя тарелки на столе. — С ваз и тарелок пыль вытираешь?       — Нет, я веду учёт и описание экспонатов…       — Мама устроила? Ну, я так и подумал. И в фитнес-центр тоже она привела, я помню, а ушёл почему?       — Ну-у-у, мама сказала…       — Уйти от мамы не пробовал? — перебил Герман.       Виталик вылупил глаза:       — Куда?       — Квартиру снять или комнату. С такой мамой и девушку не приведёшь. Девушка-то есть?       Виталика вдруг передёрнуло, словно озноб по телу прошёл.       — Была Регина. Её мама привела.       — Меняем тему, — сам себе кивнул Герман. — Про футбол, наверно, тоже бесполезно. Хобби у тебя есть, Виталенька, кроме как бухать в подворотнях? Магнитики собирать или…       — Я вязать немножко умею, — похвалился Виталик.       — Дай угадаю. Мама научила? Знаешь что, я передумал, давай хряпнем — повод у тебя есть.       — Какой?       — Жизнь у тебя хуёвая, Виталенька, — вздохнул Герман. — Полное дерьмо, не сердись за прямоту. Спать, наверно, в девять ложишься? Да не наверно, а точно. Носишь трусы «неделька», и мамахен твоя для тебя интересные передачи в программе красным цветом обводит. У тебя нет журналов эротических под матрасом, потому что она каждый день лазает туда и проверяет. Спинку в ванной трёт? Нет? Аллилуйя! Ты бунтовал, скорей всего, последний раз лет в пять, когда спать после обеда не хотел. Знаешь, если бы мне пришлось выбирать, кем быть: тобой или бомжом, что у нас на остановке живёт, я бы лучше бомжом был. Держи рюмку. Отхватишь ты завтра знатных пиздюлей от своей мамаши — это факт, но хоть один вечер проживёшь по-человечески.       — Это как? — поникший Виталик вдруг заинтересовался.       — А что тебе мама запрещала?       — Ну-у-у…       — Вот я тебе сегодня всё разрешаю. Хочешь пить? Пей! Покурить хочешь? Где-то у меня сестра свои тоненькие оставила… А секса хочешь? И это обеспечим.       — А с кем я буду это… секс… это самое?       — Да хоть со мной!       Виталик вытаращил глаза:       — Будем заниматься сексом, как в «Горбатой горе»? И вы меня прямо в попу?       — Можешь ты меня. И да, прямо в попу. Я, вообще-то, предпочитаю сверху, но раз сегодня твой день…       — Нет, я так не могу, — захихикал Виталик.       — Да всё ты можешь, просто стесняешься…

***

      Потом было утро и было плохо. Тряслись конечности, тошнило и безумно болела голова. Чужая комната, и рядом крепко спал смутно знакомый мужчина. Виталик сразу вспомнил. И полумрак, и крепкие объятия, и как было жарко и сладко. И как стонал и выгибался в сильных руках.       К похмелью прибавился ещё и стыд. Виталик сел на краю кровати, обхватив голову руками, и заскулил. Мужчина, спавший рядом, проснулся и, сочувственно цокнув, ушёл куда-то, не потрудившись одеться. Виталик, проводив взглядом мускулистую спину и крепкую задницу, заскулил ещё громче.       Под нос сунули стакан с белой жидкостью и заставили выпить.       — Ой, гадость какая!       — Это айран — полегчает.       — Не полегчает! — стонал Виталик. — Так напился! Такое творил!       — Мне понравилось, что ты творил, — Герман гладил его по спине. — Столько страсти!       Виталик закрыл лицо руками и вдруг вскочил:       — Господи! Мама, наверно, с ума сходит!       — Не сходит, — успокоил Герман. — Я ей сообщение отправил, что ты завербовался на север, никель добывать. Вернёшься через два года.       Виталик захватал воздух ртом:       — Что? Ты… ты с ума сошёл?!       — Мало, да? Надо было написать, что через пять.       Минут через пять, приведя Виталика в чувство, Герман отпаивал его чаем.       — Зачем ты так? — зубы Виталика стучали о край чашки. — Ведь так нельзя! Она, наверно, испугалась ужасно… Может, ей даже плохо было.       — Зато тебе вчера хорошо было, когда ты утопиться хотел. Не надо только меня уверять, что ты стихи на парапете читать собирался. Бедный мальчик мамулечку пожалел! Что-то она тебя не очень жалеет, раз довела до того.       — Она меня любит…       — Оно и видно! Так залюбила, что одни глаза остались. А ты-то её любишь? Я вчера твои фотографии в телефоне посмотрел — ты не обижайся. У тебя там кого только нет: и собаки, и балерины, и Роналду с Поттером. Поттер есть, а мамы нет. Ни единой фотки!       Виталик запыхтел.       — Не нужна тебе твоя мама от слова «совсем»! — говорил Герман. — Ты уже птенчик взрослый, собирай манатки и вали из своего тёплого гнёздышка. Харе жрать манные кашки и смотреть по воскресеньям «Грязные танцы». Что, угадал? Смотрите?       — Хороший фильм, — буркнул Виталик.       — Не спорю. И примерно представляю, о чём ты думал, когда на молодого Суэйзи пялился. Да ладно, не смущайся, вот если бы ты на Кобзона дрочил… Что, было?       — Нет! — пискнул Виталик и попытался спрятать голову под подушкой, но Герман, смеясь, не дал.       — И с работы увольняйся. Что-то мне подсказывает, что искусство тебя заебало. А я хочу быть единственным, кто это будет делать с тобой. И за маму не волнуйся. Если ей одной скучно — пусть замуж выйдет. Ей сколько? Сорок пять? Ещё пару раз запросто успеет. Хватит мучить сына, пора свежую кровь поискать, — и видя, что Виталик мнётся, спросил: — Стимула не хватает, да? Сейчас будет.       И завалил Виталика на постель.

***

      Потом было короткое, но очень запоминающееся знакомство с мамой Виталика. Она оказалась сыну полной противоположностью — маленькой и пухлой, с белыми кудряшками. Выслушала молча и схватилась за сердце. Герман примерно так всё и представлял. «Скорая», откуда ни возьмись появившиеся соседки, оханье и аханье…       «Останется, — подумал Герман. — Будет каяться и жалеть свою мамочку, влачить жалкое существование неблагодарного сына, пока таблеток не нажрётся или не удавится».       Но Виталик его удивил. Пошептался с соседкой и улизнул в свою комнату, откуда вскоре вышел с небольшой сумкой. Ухватил удивлённого Германа за руку и потащил прочь из квартиры.       — Я ведь не надеялся, если честно, — сказал Герман в машине. — Думал, останешься. А как же мама?       — Мама так уже делала, когда я хотел на море в отпуск слетать. И когда в гостях у одноклассника задержался. Врач сказал, что давление в норме и сердце здоровое. Он всегда это говорит. Поехали?       — Малыш, а ты меня приятно удивил. Одна ночь — и ты уже настоящий мужчина. Уже боюсь думать, что дальше будет.       — Я тоже боялся, — признался Виталик. — Но представил, что если останусь, то больше у меня ничего такого никогда не будет, и вдруг ещё страшнее стало. Поехали, а?