beautiful lie

ветер шумит в сухих листьях, иногда срывает их с тонких веток, они летят порывисто, падают на холодную землю, с шелестом тянутся немного вдоль мокрой брусчатки. в грязных больших лужах смутно отражаются силуэты зданий, людей, спешащие наступают в мутную воду не глядя, разбивают ее на брызги, плывут линии потом от ряби. гудят машины, гудят мысли в голове, хотя хочется так сильно, чтобы было пусто. иногда появляется совершенная необходимость ни о чем не думать. только вот как назло не получается. на улице неприятно холодно, моросит с серого затянувшегося неба, и солнца не видно совсем, даже блеклого рассеянного пятна. бесконечный поток прохожих не останавливается, и это радует: так легче потеряться. на короткое время стать просто одним из безэмоциональных лиц, идущих рядом. шагать бесцельно куда-нибудь, забыть обо всем, не чувствовать ничего — пускай на немного. просто отдышаться. катастрофически не хватает воздуха, голова кружится, бывает. натянутый капюшон почти скрывает глаза, уставший взгляд устремлен вниз. руки спрятаны в карманах тонкой куртки, локтями ойкава задевает встречных, против течения идет, но внимания даже не обращает, да и все равно ему. гул разговоров неразборчивым эхом отдается в сознании, фигуры размываются, состояние — почти что транс. туманная завеса. — эй, — кто-то выдергивает его из этого состояния осипшим голосом. и лучше бы не. не ты. — привет, ойкава. после этого момента можно, пожалуйста, исчезнуть? не видеть, не слышать, пройти мимо. но куроо хватает его за ладонь. — не поздороваешься даже? — как-то ехидно, с усмешкой. смотрит пристально так, выжидает. — привет, — через силу. — все? нет ни желания, ни сил находиться на одном квадратном метре с тобой. — всего хорошего. — так быстро убегаешь? провокация, на которую ойкава совсем глупо ведется, оставляя куроо до невозможности удовлетворенным. куроо знает, что ойкава тоору никогда не сбегает. поэтому ойкава сейчас делает глубокий вдох и поворачивается лицом к тому, кого предпочел бы забыть навсегда. а лучше — вообще не знать. — чего ты хочешь? — ледяной тон, а в нем — закипающая злость. главное сейчас держать маску. — поговорить, — куроо жмет плечами. — поговорить? у нас больше нет общих тем, куроо. дай мне уйти. как сделал это еще совсем недавно. буквально заставил. — а раньше было совсем наоборот. разве не скучаешь совсем? сорвало чеку. помутнение. тотальное. тебе ведь все равно. это же игра была, что сейчас случилось, куроо тетсуро? к чему весь этот спектакль? когда ты исчезнешь из моей жизни так же, как заставил меня исчезнуть из твоей? у ойкавы как будто исчез воздух из легких, обожгло его отсутствием. — ну ты и сука. куроо улыбается ломано и слишком неуместно. у куроо, возможно, и царапается что-то где-то далеко, в спрятанном наглухо, но чуть-чуть совсем. так, что он может легко не обращать на это внимания, если хотя бы каплю постарается, а он действительно старается. потому что ненавидит чувство вины, которое так легко может раздавить. и пока что он справляется. куроо привычным движением тянется к лицу ойкавы, проводит кончиками замерзших пальцев по щеке, оглаживает большим скулу. нежно. как раньше. как будто ему это позволено после того, что он натворил. ойкава ничего не делает секунду. две. три. а потом он бьет его. сначала в солнечное сплетение. потом в челюсть. замахивается снова, опять бьет, но во второй раз задерживает руку в воздухе, когда видит этот взгляд исподлобья. разжимает пальцы. опускает, трет саднящие костяшки. куроо согнулся, схаркивает кровь, вытирает подбородок. ведет языком по разбитой губе, давит на рану. давит своим присутствием и видом на раны ойкавы. ойкаве будет все равно. все равно. как только злость перестанет жечь все внутри и не будет так противно смотреть на этого человека. это случится. обязательно. только он не знает совершенно, сколько времени ему понадобится. куроо быстро приходит в себя, в ответ — не бьет. смотрит сначала отрешенно на стальное небо, потом на ойкаву. виновато, извиняется как будто взглядом. но ойкаве не нужны его извинения. не нужны оправдания. он все уже сделал. обрубил все веревки, которые держали шаткий мост его надежд. он сам вообще ему уже не нужен. он уже н и к т о. туманный образ где-то на периферии сознания и воспоминаний, которые стереть бы раз и навсегда. и развеется вот-вот силуэт, выжженный на сетчатке глаз. ойкава так хорош в самовнушении, как же. — я тебя ненавижу. и мне так хочется сделать тебе еще больнее в ответ. чтобы кричать даже не смог. в один момент куроо накрывает с головой. потому что ойкава сумел добраться до того, что куроо пытался вытеснить. но избавиться так и не смог. и вдруг: — мне жаль, что я это сделал. что я знал о твоих чувствах, знал, насколько все серьезно. и все равно поступил вот так. обманул. заставив поверить в свои. — жаль? — ойкава даже улыбается. но — жутко и страшно, заставляя куроо съежится. — тебе жаль? куроо стоит напротив и кажется слишком отреченным. ойкава смотрит в охладевшие глаза — или то была абсолютная голограмма тепла — и хочет понять, кого он больше ненавидит прямо здесь и сейчас. куроо — за то, что он солгал. или себя — за то, что отчаянно поверил ему и нашел в себе силы и вселенскую глупость кинуться в омут без плана и стратегий. без вопросов «а что если?» и допущений, что что-то вообще может пойти не так. что может ошибиться. вот уж не думал я, что так безбожно ошибусь именно в тебе. ойкава думает, что куроо все равно. а на деле у него внутри — бесконечность штормов надвигающихся. и те иглы, которые распороли ойкаве сердце, теперь по одной попадают в куроо. и сейчас куроо сам себя не оградит от них и не спасет. — прости меня. это все, на что я способен. ты же видишь, мне тоже херово. ойкава снова прячет ладони в карманы, отступает на пару шагов назад. он смотрит на куроо с презрением и вообще понять не может, как работает этот идиотский несправедливый мир. где хоть одна чертова инструкция. ойкава не хочет прощать. ойкава хочет снова ударить куроо в лицо, чтобы тот физически почувствовал то, что сам когда-то причинил. в тумане ореолами зажигаются уличные фонари, туман прячет их взгляды — и слава богу. смотреть друг на друга, когда они такие — чужие, холодные, далекие, — сложно. ойкава отступает на несколько шагов назад, в сгущающейся темноте становится сложнее рассмотреть черты лица куроо. и появляется надежда, что как можно скорее точно так же куроо сотрется из его памяти, оставшись только уродливым рубцом где-то в грудной клетке слева. ойкава разворачивается, замирает буквально на секунду, перед тем, как уйти навсегда. только чтобы из интереса спросить: — неужели весь этот фарс был просто забавой? тебе было весело? они не видят лиц друг друга, но им и не надо, чтобы знать, что чувствуют оба. слишком явно. слишком сильно. демонстративный шаг вперед — последний шанс сказать хоть что-либо в ответ. но куроо молчит. и последнее слово остается за ойкавой: — прощай, куроо тетсуро.