Aleayn Amisria

      Радуга безумна.       Она смотрит на Вселенную сквозь мутное, запотевшее стекло кухонного окна, рисует на нем пальцем Уджат и нашептывает незамысловатую песенку. Проводит языком по пересохшим губам, задевая маленький шрам. Она не помнит себя совершенно, потерянная и ненужная Радуга.       Она оборачивается и смотрит ему в глаза, куда-то сквозь них, чему-то улыбается и исчезает во вспышке.       Северному Сиянию трудно винить кого-то кроме себя, его страсть к самобичеванию сродни мазохизму. Он рефлексирует в непроглядной темноте угла, подтянув колени к груди, и от перенапряжения его потряхивает. Радуга незаметно, бесшумно подплывает, опускается на колени и заглядывает в совершенно красные от недосыпа и слез глаза. Улыбка вымученная, тяжелая.       Он никогда не слышал ее голоса. Никогда не говорил ей ни слова. Это было лишним. Это не казалось странным. Не с ней.       Она касается ледяными пальцами сначала своего глазного яблока, затем его. Его кривит от неприятного чувства, слезятся глаза, но он из всех сил старается не зажмуриться.       Она умирает каждый день, рассыпаясь на атомы во вспышке бессмертных звёзд, сгорает в зелёном огне, плавящем красивое лицо и хрупкие кости. Каждое утро он просыпается рядом с ней. Двадцать лет взаперти наедине со своим безумием — она стоически терпит, подавляя собственные попытки свести счеты с жизнью, но с явным счастьем в полуслепых глазах режет его руки. Северное сияние не сопротивляется. Он не против.