Об уважении к материалам

Дима рисует на рисовой бумаге прямо на полу. Поздняя весна, в их квартире раскрытые настежь окна выходят на палисадник. Сквозь густую, полную ароматного сока листву пробиваются горячие лучи солнца, ослепительно-яркими пятнами ложатся на пол и согревают темный ламинат. Мирон лежит там с книгой среди солнечных пятен, бросив на пол плотный плед. Он косит взгляд на Диму и исподтишка наблюдает, как он рисует. Перед Димой белое блюдце с подтертой синей каёмкой по краю для туши, длинные большие кисти, круглые, плоские и ещё какие-то, Мирон не очень-то знает их по именам. ‌Сначала Дима просто рисует что-то абстрактное, ведёт по бумаге одной кистью, оставляет крупный росчерк, потом берет другую, и линия получается совсем не такая, как предыдущая, потом добавляет пятно. ‌В конце у него тонкие линии чередуются с толстыми, переходят друг в друга, взаимодействуют, пульсируют, живут, и у Димы получается композиция - уравновешенная, сбалансированная, и надо смотреть не только на чёрное, но и на белое между мазками, потому что оно тоже важно, и что-то там ещё Дима ему говорил про уважение к материалам, но Мирон не помнит. Он вообще не очень близок к восточной философии, но когда Дима объясняет, то он старается его понять. ‌Дима подносит широкую плоскую кисть к почерневшему блюдцу с белоснежным краем, набирает ещё туши, и Мирон залипает на забитых татухами пальцах его левой руки, сжимающих кисть. ‌Дима ведёт по бумаге кистью, и из-под нее каждый раз выходит новая линия в зависимости от угла наклона.‌ Он виртуозно управляет ей, словно она стала его продолжением, и он понимает и чувствует ее, как свою собственную руку. Подушечки пальцев у него перепачканы тушью, но все остальное удивительно чистое - его серый домашний лонгслив с подвернутыми рукавами, и ламинат вокруг, и весь его немногочисленный инвентарь, не считая блюдца с синей каймой. - Хочешь попробовать? Мирон пропускает момент, когда Дима отвлекается от работы и переключает внимание на него, смотрит с усмешкой. Мирон понимает, что засмотрелся на то, как рисует Дима, залип на лёгкие, но точные движения рук, на твердо держащие кисть пальцы. Он совсем позабыл про книгу, оставил ее лежать в солнечной лужице света и хрен знает сколько времени так провёл. - Не-а. - Давай, иди сюда. Когда Мирон уже отворачивается, будто ничего не было, и пытается вернуться к книге, Дима хватает край пледа и резко подтаскивает его к себе. Плотная ткань легко скользит по ламинату, и Мирон, подпирающий подбородок рукой, не ожидая, конечно, такого подвоха, ударяется челюстью о пол. Совсем не больно через плед, но зубы неприятно щёлкают. Мирон перекатывается с живота на спину и недовольно смотрит на Диму, пихает его со злостью куда-то в бок, а потом заваливает на пол, преодолевая слабое сопротивление, и продолжает раздавать ему несерьёзные тумаки, которые Дима легко блокирует. Когда Диме надоедает, он перехватывает чужие руки, сжимает Мирона в захвате и остаётся лежать на полу, придавленный им сверху. Они оба остаются в такой нелепой и неудобной позе, пока Мирон не выворачивается из захвата, когда Дима уже и не держит его толком. - Ну так что, попробуешь? - Боже. Ну давай. Я ничего не умею. - Это не важно. Дима сажает Мирона перед собой, сам прижимается к нему со спины, кладет подбородок на плечо, чтобы видеть лист, и вкладывает ему в руку кисть, поверх твердо и уверенно сжимая своей рукой. - Закрой глаза. Мирон слушается и весь превращается в тактильные ощущения, запахи и тихие звуки. Он чувствует, как Дима тянет кисть в тушь, убирает излишки о край блюдца, потом ведёт своей и его рукой с кистью по бумаге. Мирон может слышать отсюда, как пахнет из раскрытого флакона с тушью и блюдца, и запах совсем не химозный, как он думал, а по-своему приятный. Если Дима заканчивает с очередной кистью, то осторожно раскрывает ладонь Мирона и вкладывает в нее новую, а потом так же бережно, но уверенно берет его руку в свою. Мирон в какой-то момент себя тоже чувствует продолжением Димы, как будто он вдруг сам стал его кистью, его инструментом, и ему нравится это ощущение. Его губы от таких мыслей сами складываются в улыбку. - Нравится? Дима, конечно, всё замечает, пусть и сидит позади. По голосу Мирон догадывается, что он улыбается тоже. - Да, знаешь, всё даже проще, чем я думал. Дима фыркает, утыкается носом между его шеей и плечом, и Мирон смеётся от щекотки, отпихивая ладонью свободной руки его голову. - Смотри, что у нас получилось. Что у Димы получилось, было бы правильнее сказать, но Мирон не спорит и слушается, когда Дима его отпускает. ‌Теперь он вблизи рассматривает то, что нарисовал Дима, прослеживает линии взглядом, пытаясь сопоставить кисти, которые вкладывали в его руку, и мазки, которые они оставили. ‌Когда Диме надоедает за ним наблюдать, он разворачивает его лицом к себе, подальше убирает листы и начинает стягивать с него футболку. ‌- Это зачем? ‌- Кистью ты сегодня уже был. Теперь побудешь моей бумагой. ‌Дима укладывает его на лопатки на прогретом солнцем полу, ближе придвигает кисти и блюдце. Когда он ведёт холодной кистью по ребрами в первый раз, Мирон еле сдерживает рвущийся изнутри смех. ‌- Дим... ‌- Бумага не разговаривает. ‌- Щекотно. ‌- Терпи. Для большего эффекта он подушечки пальцев собирает в центре согнутого колена Мирона и с нажимом разводит в стороны. Мирона аж подбрасывает на полу, и он понимает, что жалеть его никто не собирается. Постепенно он почти привыкает к щекотным прикосновениям кисти, только улыбается или вздрагивает, когда Дима задевает особенно чувствительные места. Потом Дима наконец откладывает кисть и выпрямляется со вздохом, оглядывая свою работу чуть издалека. Мирон радуется, что экзекуция наконец закончена и он может встать, потому что спина от соприкосновения с твердым полом уже начинает болеть. Но когда он приподнимается, Дима кладет ладонь ему на плечо и укладывает обратно. - Ну что ещё? - Подожди. Кое-чего не хватает. Дима окунает подушечки пальцев прямо в блюдечко с тушью, равномерно ее распределяет, склоняется к Мирону и ведёт руками по коже. Прикосновения диминых рук ему определенно нравятся больше, чем кисти. Его пальцы теплые, а подушечки чуть шершавые. Дима сначала выделяет тушью линию его ключиц, уделяя особое внимание ямочке между ними, потом касается адамова яблока, и Мирон от прикосновения неосознанно сглатывает вязкую слюну. Кадык под димиными пальцами ощутимо дёргается, сдавая его с потрохами, и Дима усмехается. Он проводит самыми кончиками по его рёбрам, почти не касаясь, и в этих местах у Мирона будто пускают статическое электричество, как на экранах старых телевизоров, которые били всех током и притягивали бумажки. Потом Дима трогает его соски, уже даже не создавая видимость рисования, а просто лаская. Он гладит руками от груди и до низа живота, пачкая резинку Calvin Klein тушью. - Помоги мне. Дима отстраняется, и Мирон чистыми руками стягивает с него лонгслив и спортивки, оставляя только в нижнем белье. Потом он расстилает сбившийся плед и наконец-то без боли опускается на спину. Когда Дима возвращается к нему и целует в губы, Мирон приобнимает его за шею и притягивает ближе. Он чувствует, как Дима рукой сжимает его через боксеры, и подаётся вверх бедрами, трется о его ладонь. Они прижимаются друг к другу сначала прямо через белье, а потом раздеваются догола и трутся уже член к члену. Мирон сначала тянет в рот димины перепачканные в туши пальцы, а потом мокро лижет собственную ладонь и берёт их обоих, начиная дрочить. Дима поверх обхватывает его руку своей, направляя. Пот, тушь и сперма смешиваются между их животами, оставляя темные разводы и на Диме тоже, и они долго отмываются в душе, пока чернильная вода убегает по керамике ванной в сток.