Поздно

Сто лет вперед. Сергей, я живу слишком поздно. Во временах когда любить, рядом быть и не лгать — можно. А ты здесь, без меня, счастлив будто бы… не могу запретить говорить лишь с ней и о важном, и о незначительном. Вы танцуете вместе в лучах солнечных, и все лето поет вам. Но о том, как ревность мучительна, я боюсь, ты узнаешь сам. Но и ревность — для ревности поздно мне! Я живу на сто лет вперед. И в меня, как в кривое и битое зеркало, вечно смотришь наоборот.       Я — временной преступник. И смотрю в черные глаза своей погибели совершенно бессильно. Профессор любит шутить, что меня украли цыгане, хотя о таковых знает только по книгам и старым шуткам из хороших фильмов. Но все же, даже он должен знать, что среди них блондинов не бывает.       Я — временной преступник. Когда мне доверили изучать это время, я приносил клятву Бабочки… и нарушил ее. Глупо. Случайно. Бессмысленно. Он всего лишь увидел меня. Закричал. Я ведь не мог все так и оставить? Нет, не мог, хотя знал, отлично знал, что профессор взял мою внешность из журналов прошлого! Пусть и внес несколько изменений…       Сережа не то чтобы понимал совсем все. И в том числе — прямо сейчас. — Ну расскажи что-нибудь еще, — нетерпеливо попросил он. Всем интересно, что будет дальше. Но его больше всего волновало, почему профессор выбрал его. Почему? Потому что Сергей похож на его брата, на тот момент, пропавшего. Только глаза у него голубые. У меня — тоже. А еще потому, что у человека из прошлого не могло возникнуть возражений. И не могла возникнуть сама наша встреча. — Я не могу много тебе рассказывать, — улыбаюсь, качаю головой.       Что мне хочется рассказать тебе о своем времени? — Что в нем совсем другие «правила». Я быстро это заметил. Да и о многом знал по книгам: все же, я не первый, кто изучает твое время. Здесь очень многое запрещено. Мне же нельзя лишь одно — рушить твои представления. — Но ты говорил, что изучал мое время! Значит, должен знать, чем твое отличается! — Ну да. Мое время похоже на Древнюю Грецию. — Древнюю? — Сережа поперхнулся воздухом. Такого разочарования во взгляде я еще не видел. — Да, древнюю. Но только у нас мужчины и женщины в одном и том же положении. Все люди как тамошняя правящая элита. А в качестве рабов — роботы. Очень удобно, для людей, — и кажется, куда более гуманно. Кроме планеты Шелезяка, оппозиции не существует. Но существую я. А впрочем, о том ли я говорю, о чем хотел? — Но, знаешь, Сергей, это касается и моды. И обилия лесов и парков, ими все окружено, а здания среди них довольно маленькие снаружи. А внутри вместительные. — Да-а-а уж, — Сережа попытался сдуть челку с глаз, что у него не совсем вышло. — А ты тогда как? — Моим создателям было очень нелегко этого добиться, — вернее, я называю их своими отцами. Обоих. Не только потому, что создали. Но и потому, что они семья. Самая настоящая. В нашем времени это возможно. В нашем времени возможно очень многое. Вот только быть временным преступником и проводить время с человеком из прошлого — нет. — А как же?.. — Эй, Сережа? — и мне приходится исчезнуть. А ему встать и повернуться к ней.       Он рассказал мне почти сразу. Сразу, что он сильно влюблен.       Она очень красивая девушка.       Девушки его времени носят милые юбочки. Она тоже. Если бы мы были в моем времени, я бы мог так же надевать такие. Но здесь такое не приятно.       У нее сравнительно длинные волосы. Живые и веселые глаза.       Дело не в этом. Не в том, что Сережа влюблен. Не в том, как ее зовут. Не в том, какая она! Дело даже не в моей неуместной удушающей ревности. Только в том, что я живу слишком поздно. В том, что в моем мире мир важнее частных возмущений по поводу того, с кем бы ты сам никогда не вступил в отношения и как бы не стал их строить. Ведь инопланетяне имеют свою культуру и в нее нельзя влезть. И можно, можно, можно любить мужчине мужчину, близнецу близнеца и даже роботу человека, как бы ни было это больно! И мне слишком поздно не знать этого. Слишком поздно не знать тебя. Слишком поздно запрещать себе даже думать!..       Слишком поздно не быть временным преступником.