Долг и верность

Эвели

      Коридор закончился, и перед входом на узкую винтовую лестницу я мельком оглянулась за спину, стараясь разглядеть за поворотом те камеры, к которым повели Ариэна. Но ничего не увидела. Оставалось только поприветствовать своего соратника, господина Вилара, как его назвал один из постовых. Так сделал бы любой слуга Тайной службы и вдобавок расспросил бы о наиболее запомнившихся эпизодах за все время работы на таком ответственном посту. Я видела такие разговоры много раз, но мало в каких участвовала, предпочитая держать рот на замке и ожидать приказаний. Сейчас же было необходимо как можно аккуратнее растянуть светскую беседу, приметить возможные несостыковки в моем видении ситуации и узнать, удалось ли Ариэну за это время приблизиться к цели.       Главное — идти неспешно, не забывая удерживать на лице эмоции, схожие с раздражением. Я — ищейка, которую чуть не ударили ножом в спину, а значит, должна чувствовать злость. Пока я это помню, все будет хорошо.       От напряжения начинало колотить — слишком многое стояло на кону, чтобы позволить себе хоть на секунду расслабиться, — и я крепче сжала челюсти, готовясь к предстоящей беседе. Стараясь не терять время, незаметно заглядывала в мысли сопровождающих, но не находила ничего полезного. Все желания крутились вокруг дома терпимости и крепкого хмеля. Никаких сомнений относительно казни, никаких вопросов ко мне. Никакой информации, которая хоть каплю могла бы помочь или приготовиться к худшему.       Борр шел за мной бесшумной тенью, ровно на дистанции в два шага по правую сторону. Я чувствовала его спокойствие и собранность, которые придали уверенности и мне. Подстегнули, заставив расслабить руки и напряженные плечи. Если даже он — обычный горожанин промыслового Нордона — способен держаться, то почему не должна я?       Второй этаж оказался намного меньше, не покрывая все идущие буквой «п» коридоры первого этажа. У трех массивных и с виду очень тяжелых дверей, идущих по одной стороне, отсутствовали окошки и любые прорези. Опыт подсказывал, что именно за такими дверями велись допросы, переходящие в пытки. По левую сторону, ровно в длину трех закрытых камер, тянулся лазарет: единственное тюремное помещение с большими, забранными толстой кованой решеткой окнами. Один поворот, и коридор закончился дверью, у которой стоя подремывал мальчишка-слуга. Запоздало услышав нас, тот спросонья затравленно попятился к закрытой двери, но быстро взял себя в руки и склонил голову к груди. Хороший повод задуматься, сколько же суток нужно заставить человека бодрствовать, чтобы тот крепко засыпал уж через пять минут после любого выполненного поручения?       — Доложи о гостях, недомерок, — выплюнул один из моих сопровождающих, и мальчишка быстро шмыгнул за дверь. В неровном свете факелов я успела заметить россыпь желтоватых синяков на его криво повязанной платком шее.       Прошла минута, и только после этого дверь медленно открыл изнутри тот же мальчишка, вновь кланяясь так, словно перед ним предстали патриции.       Оглянувшись назад, я мельком взглянула на Борра и чуть махнула рукой вбок. Он четко кивнул и, отойдя с прохода, сложил за спиной руки. Его выдержке действительно можно было позавидовать. Если выберемся, спросить бы, откуда ценное умение. Ариэн-то, как только диалог начался, едва не выдал себя с таким удивлением. Но в тот раз повезло: никто кроме меня не заметил. В этот, надеюсь, повезет и мне.       Я решительно сделала шаг навстречу свету и теплу, и за мной так же безмолвно закрыли дверь. Между двумя узкими окнами-бойницами расположился сейчас пустующий стол, заставленный и частично заваленный свитками и папками, на которых стояли две чернильницы. Носки моих коротких сапог уперлись в стоптанную шкуру какого-то хищника, от неожиданности я чуть не пошатнулась, но все же удержала равновесие. Нужно было как можно быстрее изучить и прочувствовать атмосферу. Отвлекаясь от пола, я еще раз пробежала глазами по рабочему месту, малому камину, очищенному от копоти, в котором потрескивали пахнувшие смолой сосновые поленья, и остановилась на двух наполовину повернутых к нему креслах. В одном из них развалился молодой мужчина, положив ногу на ногу и склонив голову в сторону входа. Его покрытая сеткой грубых шрамов и ожогов рука почти касалась стоящих на столе между креслами фигурок, очень напоминающих шахматы. Один канделябр с догоревшими свечами стоял на самом краю.       Мужчина зевнул и наконец ловко схватил правой рукой приставленную к подлокотнику трость. Если бы не встал, я бы, наверно, так и продолжила разглядывать плебея, шрамы которого были столь же красноречивы, что и у Ариэна. Ворот черной одежды, плотно обтягивающей широкие плечи, полностью закрывал толстую шею, ее рукава прятали запястья. Под неотстриженными темными волосами скрывался мелкий, но плохо прижженный шрам — от брови к уху, — из-за чего кожа вокруг осталась бугристой и слишком светлой.       Когда мужчина наконец поднялся с кресла, хватило секунды, чтобы понять: трость — совсем не украшение, подчеркивающее статус. Обезображенная, будто разодранная зубами кисть с силой вцепилась в металлический набалдашник, при этом почти белые губы, перечерченные старой рваной раной, на миг изогнулись от боли. А вот взгляд не изменился: полуприкрытые темно-карие глаза, без интереса смотрящие на меня, но, тем не менее, способные довести до безумия. Столько в них было тщательно скрытой и контролируемой агрессии.       Не знаю, готовилась ли я увидеть бывалого ветерана, или тонкокостного садиста, или не влезающего в строгую форму чиновника, но встретить молодого и вольноотпущенного гладиатора на таком посту я ожидала и хотела меньше всего. Характер и сила духа как нельзя лучше подходили для такого места — человек, признающий жестокость как действенный инструмент для ублажения толпы, всегда будет нарасхват. Но статус бы не позволил. Видимо, это уже заслуга покровителя, и я догадываюсь, кем тот мог быть.       — Надо сказать, я никак не ожидал ночью таких гостей, — вместо приветствия произнес он, сделав еще два шага ко мне. Трость противно и слишком громко заскрежетала по полу. Он хорошо держался, но я понимала, что только невероятно сильная боль, которую постоянно необходимо контролировать, заставила бы такого человека использовать столь явную опору. — Хотя Хантан угадал, что вы еще ко мне заглянете, прежде чем уехать, — он холодно улыбнулся, вслед за мной склонив голову, и медленно, будто пытаясь оттянуть болезненное ощущение, сел обратно. Создалось ощущение, что передо мной старый тигр, посаженный в клетку и по общему мнению уже не способный никого загрызть. Только это не так, и бешеная ярость коснется любого, кто посмеет в этом усомниться.       Стоило многих усилий сдержать свои эмоции. Нет, он ничего не знает, как не знает и куратор, которого Вилар зовет по имени. Нужно вести себя беспечно, нужно расслабиться и перестать искать в каждой секунде разоблачение.       Все это объяснимо: куратор просто не мог не выказать личное почтение такому же ублюдку, как и он сам. Они, безусловно, давно друг друга знали и, насколько можно судить по неофициальному обращению, быстро находили общие темы для разговора. Конечно, среди этих тем была я и был Темный, но это не повод для паники. Пока все идет по плану.       — Присаживайтесь.       — Господин куратор весьма догадлив, это всем известно, — хмыкнула я, заставив себя расправить плечи и не думать о том, что мой дар вновь не принес никаких результатов: вместо эмоций и мыслей передо мной маячила только абсолютная пустота. — Надо сказать, он весьма ловко просчитал события на несколько ходов вперед, изначально предположив возникновение такой необходимости. И я очень благодарна, что вы помогли мне решить несколько назойливых проблем.       — Стоило прийти ко мне сразу, учитывая всю серьезность сложившихся обстоятельств.       — Признаю.       Повисло молчание, и мужчина, убрав за ухо упавшие на лоб тусклые каштановые пряди, потянулся к фигурке, лежавшей на шахматной доске. Его лицо не выражало никаких эмоций, словно было создано из воска, и я позволила себе отвлечься на огонь. Его мерное пламя, играя тенями по контурам серых плит, успокаивало, позволяло хоть немного расслабиться. Фальшивый уют для такого места, где за стенкой в свое время бездушно выбивали последние капли рассудка.       — Вы умеете играть в шахматы? — Я догадывалась, что он об этом спросит. Иначе бы и не потянулся к доске с оконченной партией. Интересно, кто был его соперником, или это была игра с самим собой. Так или иначе, я мало что помнила из правил, из того времени, когда еще… неважно.       — Боюсь, нет. Давно не было возможности освежить память.       — Жаль, — отозвался он, хотя было не похоже, что это действительно так. Азарта или разочарования во взгляде так и не промелькнуло. Потратив еще какое-то время на лакированную деревянную фигуру, он наконец медленно поставил ее на гладкую поверхность. — Так зачем вы все же изъявили желание ко мне прийти, да еще и в такое позднее время?       — Не спалось, — махнула я рукой. — Честно говоря, меня беспокоит завтрашняя казнь.       — Сегодняшняя, — перебил мужчина.       — Ах, да. Уже сегодняшняя. Если предположить, что часть оружия ополченцам удалось сохранить…       Я держалась хорошо — когда оказалось нужно, вспомнив и о презрении, и об усталости. Выглядело достаточно естественно, что я и сама поверила, будто именно так отношусь к ситуации.       — В общем, я надеялась, что вы развеете мои сомнения, — я пару раз качнула головой, будто пытаясь взбодриться, и, оторвав руку от жесткого подлокотника, помассировала висок.       — Не беспокойтесь, все под контролем. Я бы не позволил никому умереть со своими секретами, — он впервые позволил непонятным мне эмоциям коснуться своего лица, и черты его еще больше заострились, словно он жаждал прожить проведенные дознания еще раз. Впрочем, наверняка именно так и было. О чем еще может вспоминать убийца, если не о чужой боли?.. На таком фоне шахматы выглядели вычурной и совершенно неуместной безделушкой.       Его слова не на шутку меня напугали. Если ему было хоть что-то известно о той маленькой пещере, мы все уже покойники. Если его личные «глаза и уши» видели, откуда мы добирались в конюшни, если кто-то из нас выдал себя всего лишь взглядом… От этих мыслей пробивало на нервную дрожь, а плотно прижатая к груди и спине рубашка промокла от пота.       — Некоторые все еще на свободе, это правда, но у них не будет и доли шанса что-то изменить, — неопределенным тоном высказал свои мысли начальник тюрьмы. — У этих оборванцев нет никакой системы. Мы поймали шестерых, и каждый знал что-то, чего не знал другой.       — Неразумные твари, — с пренебрежением усмехнулась я. — Значит, завтра опасаться нечего? — спросила с легкой улыбкой, чуть опускаясь в кресле. Мужчина в ответ ухмыльнулся и мельком глянул на меня, как на несмышленого ребенка. Но потом его взгляд смягчился. Скрестив перед собой пальцы, теперь он завороженно следил за огнем.       — Отнюдь, — не теряя сосредоточенности, ответил Вилар. — Я солидарен с Хантаном: на завтра определенно что-то готовится, а мне просто не терпится развеять скуку. Ведь здесь, — он обвел взглядом помещение, имея в виду тюрьму целиком, — ничего не меняется. Знакомо вам такое ощущение?       — Я бы ответила «да», но… — прогоняя появившийся озноб, я пробарабанила пальцами по подлокотнику. Еще один азартный игрок. В этом он удивительно точно походил на куратора. — Очень давно не было возможности насладиться тюремными буднями. Да и… уже успела привыкнуть к пустоши, — тихо произнесла я, вспоминая размеренную кочевую жизнь. Впервые за эти годы я заработала свободу и стала сама себе хозяином, имея в подчинении людей и по взаимоотношениям с Тайной Службой ограничиваясь короткими устными или чаще письменными отчетами.       Мужчина приподнял брови, очевидно, намереваясь сделать какое-то предложение.       — В таком случае, у нас есть вся ночь.       Обжигающе ледяной голос за спиной заставил подпрыгнуть в кресле. Я не услышала ни копошения, ни шагов, ни звука открывающейся двери. И хорошо запомнившийся уже после приветствия голос едва не выбил из легких воздух. Но я вновь себя переборола, чуть развернула голову, придавая лицу сонное выражение, лишь бы не думать пока о том, что этот ублюдок имел в виду. Ночи у меня не было. Даже если Ариэн не успеет вернуть силу к концу нашего разговора, я должна уйти. Помимо всех прочих допущений, каждое из которых может стоить нам жизни, оставались Арон и Рич, которые точно проснутся к утру. И что тогда? Куда в первую очередь пойдут солдаты, заметив такую «пропажу»?       Куратор же, не заметив моего замешательства, с тихим кряхтением сбросил легкий плащ на руки склонившемуся едва ли не к полу мальчишке и прошел к центру кабинета. На свету черты его лица оказались еще более резкими, но я сосредоточилась на них лишь на одно мгновение, которого хватило, чтобы понять одну очень неприятную вещь. Взглянула на Вилара, потом на куратора и снова перевела взгляд. Даже не черты лица, не телосложение и не выправка — их выдавала идентичная мимика. Родственники или, быть может, братья.       — Рад снова вас видеть, Эвели.       — Взаимно, — я покорно чуть склонила голову.       — Честно говоря, я думал, что вы придете пораньше. Но да ладно. Я слышал, с вами прибыло небольшое пополнение.       Отметив направление его мыслей, я опять сжала зубы. Начав отчитываться о произошедшем, я рисковала создать резонанс между тем, что известно куратору, и тем, в чем нужно солгать мне. Но, кажется, сейчас ответа от меня не ждали, и обстановка была совсем не официальной, чтобы вытягиваться по струнке.       — Время идет, а мы здесь скучаем. Еще одну партию я тебе предлагать не буду, да? — в ответ на скрытую дружескую насмешку начальник тюрьмы только презрительно фыркнул и отвернулся, принявшись с особой тщательностью разглядывать рядом стоящий узкий стеллаж.       Оставшись где-то у стола, куратор взял в руки что-то стеклянное. Я перестала за ним следить, почувствовав, как начинает затекать шея. Совсем не надолго вслед за тишиной я расслышала тихий и обманчиво-уютный треск догорающих поленьев.       — Да и женской компании у нас здесь давно не было. А мы уже, верно, все темы для разговора исчерпали.       — Вдоль и поперек, — тихо отозвался Вилар, прикрывая рот, а затем слегка потянулся, разминая мышцы. Сзади послышался плеск жидкости, и через мгновение куратор уже протягивал мне и Вилару наполненные до половины стеклянные бокалы, наверняка, с чем-то хмельным.       — Предлагаю отдохнуть перед сном как следует, что скажете? А то завтра будет уже… неактуально. — С мерзким смешком предложил Хантан. — К тому же с такой… находкой мне не хочется вас задерживать дольше времени. — По его интонации я поняла, что куратору известно о моем задании от Роберана и визите в Вакор куда больше, чем мне бы хотелось. Риизу ведь тоже не был дураком, а, если в его окружении находились люди куратора, одного доклада хватило бы, чтобы составить верное мнение о движении моей миссии. Ладони вспотели, но мужчина продолжил, не дождавшись моей реакции: — Да и у меня самого времени не так много, — он вновь обратился ко мне, мягко положив руку на спинку моего кресла. — Да и ты, дружище, видимо, устал от моей компании, — хитро прищурившись, куратор взял и свой стакан, сделав один — пробный — глоток. Потом громко выдохнул, тряхнув головой, и устало потер рукой шею.       — И что ты предлагаешь на этот раз? — устало спросил Вилар, текущая компания явно портила ему настроение. — У меня гости, как-никак.       Куратор вновь взглянул на меня, чуть наклонившись. Достаточно, чтобы уловить терпкий запах пота и алкоголя. Как сильно я жалела, что не могла проникнуть в его мысли, понять, чем он руководствуется и что знает. И чего хочет добиться от меня сегодня. Но нет. Я могла только улыбаться, разыгрывая удивление и любопытство. А куратор не спешил давать ответ. В глазах заплясали опасные искорки, и на мгновение я увидела в расширившихся зрачках желание. Почувствовала. То самое, что и в первую нашу встречу.       — Думаю, госпожа, как и мы с тобой, клавишным и струнным предпочитает особую музыку?.. — томно и почти интимно прошептал он, тут же выпивая все до последней капли.       Я кивнула, не в силах выдавить ни слова, а в голове крутилась только одна картинка. Такая материальная, что, стоит протянуть руку, можно коснуться ее бугристой липкой поверхности.       Глаза куратора загорелись еще ярче.

Ариэн

      Меня действительно посадили в общую открытую камеру, отделенную от коридора решеткой от пола до низкого потолка. Пару раз ударили под ребра, развязали руки и закрепили на шее ошейник, цепь от которого намертво вкручивалась в стену. Тусклый свет не достал до дальней стенки, но даже в полутьме по тихому шевелению и разрозненным силуэтам можно было сказать: все смертники здесь. Значит, и Фелар тоже.       Попытка сосредоточиться едва не стоила мне потери контроля над прячущей метки силой. Но темнота казалась слишком опасной, я боялся открыть рот и назвать нужное имя, понимая риск быть услышанным кем-то еще. Нужно было подождать, прислушаться и удостовериться, что мой вопрос не станет ошибкой.       Вначале тишина казалась абсолютной, будто обитатели камеры, как и я, опасались лишний раз подавать голос, когда стражники стоят в нескольких метрах впереди. Там, где стены прорезали узкие-узкие окна. Видно, желания дышать вонью немытых тел у них не было. Но позже, когда глаза постепенно стали привыкать к мраку, я увидел перед собой спящих в обнимку женщин, одна из которых тревожно что-то бормотала. Чуть дальше темная горбатая фигура, едва слышно звеня цепями, убаюкивала на руках беззвучно плачущего мальчика. Были и другие.       Однажды я уже видел такое отчаяние и был его частью. Общие камеры, закованные женщины, которых вот-вот поведут на помост, дети, которым суждено будет стать безымянной прислугой вдали от близких людей и дома. Тот день был много лет назад, когда я уже начал забывать свое имя, привыкая к тычкам и короткой рабской кличке. Но в памяти сохранилось то неправильное ощущение зависти, когда я смотрел на слезы плененных семей с беспокойных границ Империи и крепкие объятия, которые не мог разорвать даже кнут. В их родстве была любовь, способная сохранить тягу к жизни, а у меня уже не осталось никого, кому я был бы дорог и кто был бы дорог мне.              Думал ли я обо всем этом, будучи наследником? О той боли, о тех унижениях, которые испытывал простой люд? Нет, я не понимал до конца их положения. Даже отец, будучи правителем щедрым и справедливым, не отказывал себе в удовольствии разделить ложе с привезенными в качестве трофея женщинами, кожа которых отливала роскошной бронзой. Но, с самого детства смотря в их ничего не выражающие лица, принимая абсолютную покорность как само собой разумеющееся, я никогда не задумывался, кем они были до того, как стали наложницами. И кем могли бы стать.       С тех пор очень многое успело измениться.       Неловко поднявшись на ноги, я сделал шаг вперед и максимально натянул цепь. Но никто опять не обратил внимания, будто меня вообще нет. Тяжелый металлический обод холодил кожу, неприятно давя на ключицы, но волновало меня не это. Щурясь я пытался разглядеть все фигуры, но пока так и не увидел ни одной мужской. Жуткое оцепенение медленно разбредалось по телу, как морок. Что будет, если этого человека не окажется в живых? Что делать, если его здесь нет?       Быстро присев на корточки, я коснулся девичьего плеча. Послышался глухой стон, и пленница еще ближе подтянула к груди колени.       — Проснись. Пожалуйста, — я легонько потряс ее за плечо и убрал руку лишь тогда, когда девушка попыталась сесть. Лица я не видел, только чувствовал ветхость ее холодной одежды и слышал сбившееся дыхание. — Где Фелар?       — Что? Кто? А ты кто? — пугливо спросила она, попытавшись отодвинуться. И я не посмел давать ей ложную надежду.       — Фелар. Старик.       Девушка протянула какой-то нечленораздельный звук и, прежде чем свернуться обратно в клубок, прошептала:       — Его здесь нет.

***

      Когда неясный свет стал стремительно разгонять царящий вокруг мрак, я уже не знал, что делать. Громкий неритмичный топот и тихие обрывочные фразы где-то впереди очень явно указывали на нетрезвое состояние посетителей. Кто и почему, я даже задуматься не успел, так и застыв на корточках с протянутыми вперед руками. Не сейчас! Кто бы это ни был, мне нужно знать, что случилось с человеком, из-за которого пришлось так рискнуть. Мне нужно хоть что-то, но гомон становился все громче, шаги — отчетливее. Говорили обо мне. Два мужских голоса и один тихий — женский. Эвели что-то рассказывала о кучере и украденном из трактира мече. Слова слишком быстро переходили в эхо, и я не мог понять смысл разговора, пока в свете массивного фонаря не нарисовались фигуры. Резко поднявшись на ноги, я инстинктивно сделал шаг назад.       — Он заплатит.       Темнота мешала, путала. Я не заметил, кто именно из двоих теней пообещал это, обращаясь к ищейке, но по телу прокатила дрожь. Такой же неживой голос, как и у Эвели тогда, в степи. Когда она тоже пообещала мне расплату за убийства. И теперь, когда любая ошибка стоила слишком большую цену, ищейка лишь сдержанно смотрела сквозь меня через абсолютно ровную железную решетку. Ее глаза блестели.       И, что бы сейчас ни произошло, я понял: она не поможет.