Долг и верность

Эвели

      — Я тебе не верю.       Но Киан как будто не услышал. Мои ладони легли на его грудь, отталкивая, пока по щекам текли злые слезы, которые я так и не смогла сдержать. На секунду захотелось забыться, и теперь эта чертова слабость всегда будет вспоминаться в кошмарах.       Киан разжал объятья, отступил, смотря словно сквозь меня. Как будто даже ошарашенно, как будто не ждал подходящего момента, чтобы заставить довериться. Но зачем? За что нужно так сильно ненавидеть?       Я так злилась, что готова была его ударить. Один раз, два… сколько понадобится. Стереть с лица это выражение мнимого сочувствия и обиды, жалости.       — Не верю, слышишь?! — Киан молчал, слизывая с губ капли дождя, но глаза загорелись вызовом. — Что ты обо мне знаешь, чтобы говорить такое? — Эмоции так и просились наружу. Такой позор — показать слабость, самой наметить уязвимые места, открыться, получить то, что не заслуживаешь… Для пылающих щек ливень казался ледяным.       «Дьявол! Ненавижу!» — кричало что-то внутри, подминая под себя самообладание. Рвало и метало, поднимая на поверхность все самое мерзкое и постыдное в моей жизни. Больше никакой апатии, никакого холодного рассудка. Внутри заворошился готовый к нападению зверь.       Вдруг Киан сделал решительный шаг навстречу, пытаясь поймать мою руку, но я не дала. Ударила по протянутой кисти в попытке перекричать опять начинающийся дождь:       — Еще после Нордона ты даже смотреть на меня не хотел! Словно мы вообще никогда друг друга не знали и противно даже просто находиться рядом с такой, как я. А теперь говоришь, что любишь?! Как ты смеешь… как… ты…       Киан перехватил обе мои руки за запястья, а я замолкла на полуслове и сжала челюсти, готовясь не обороняться — атаковать. Но что-то в его взгляде заставило меня остановиться, и я в недоумении застыла, пытаясь это понять. Хватка Киана немного ослабла, но когда я поняла, что можно было попытаться вырваться, Киан уже положил мои раскрытые ладони на виски и накрыл своими руками. Его сердце колотилось так же рьяно, как и мое.       — Загляни, если не веришь. Прошу тебя.       Вопреки выработанной привычке, я не сжала губы и не попыталась поставить его на место. Даже не подумала об этом. Потому что перед глазами было уже не его лицо, а я сама. Молодая, испуганная, милосердная — давний образ из его сокрытых воспоминаний, который я раньше и не пыталась уловить. Но сейчас Киан не пытался закрыться, и меня напугала неожиданная догадка. Неужели еще с тех пор? Тогда что означали последние недели?       Рьяно увеличивая напряжение, я пробиралась через тягучие одинаковые воспоминания, наполненные смирением, и скупые на мечты мысли, едва удерживаясь от того, чтобы отстраниться. Слишком это личное, слишком много из увиденного раб предпочел бы унести с собой в неглубокую могилу. Но Киан позволил мне увидеть, а добровольное согласие открывало замки на любых дверях. Я вновь ощутила его преданность, в которой посмела усомниться, реакцию на мои прикосновения, на брошенный вскользь взгляд, на сдержанное беспокойство, наказания, ругань. Нет, такого я никогда не видела. В Нордоне, касаясь его лица в поисках причины побега, я была слишком взбудоражена знакомством с повстанцами, чтобы копать дальше. А все остальные, кто попадал ко мне на допрос и не мог оградиться, редко сохраняли светлые воспоминания на поверхности, когда оставались только боль и бессильная ярость. Но Киан… Осознанно или нет, все это бесчисленное множество мгновений последних лет было связано со мной. Каждое из его воспоминаний. Будто до того дня, когда я выкупила его и Келлу, не было ничего. Так или иначе, но я видела себя. Ноги, спину, лежащие на плече волосы, напряженные руки, сжатые кулаки, но почти никогда — глаза.       Едва не потеряв связь, я выхватила из бегущих вне пространства и времени событий его обещание не предать — еще там, в Вакоре, когда эйфория от находки захлестнула меня и не хотела отпускать. В то время как Киан боролся с самим собой, давая клятву не мешать и собираясь ее сдержать. Эхом зазвучали его вкрадчивые, полные веры слова, его попытка достучаться до меня перед казнью. Тесный чердак, дорога, еще не сгоревший Нордон, когда Киан впервые посмотрел на меня прямо и понял, что хочет стать для меня… человеком?       От воспоминаний той ночи перед казнью начинало мутить, но Киан помнил только свою попытку потянуть для нас время и страх, когда в тюремный лазарет внесли полуживого Ариэна. Только страх — не ненависть или презрение, не разочарование, — когда понял, кто нанес эти увечья. А потом из всполохов адреналина, страха и напряжения я уловила заглушившее все прочие эмоции отчаяние. И, когда я поняла его причину, стало физически больно. Оно завладело мной с той же силой, что и Кианом, когда он увидел, как я, стоя у края обрыва, удерживаю от падения Ариэна.       Его глазами эта сцена выглядела совсем иначе. Я видела на своем лице мечтательную улыбку, которой, казалось, тогда не было, и тяжелый взгляд Ариэна, в котором горели едва заметные искорки. «Я всего лишь средство для достижения цели, даже не человек, — полная тоски мысль Киана прозвучала так неумолимо громко, что захотелось заткнуть уши. — Может, и не было никакой заботы? Может, я сам себе все придумал?..» Солнце освещало наши лица, но я чувствовала до ужаса сковывающий холод под ребрами, не сразу вспомнив, что все это — лишь отголоски прошедшего. Настоящий страх появился, когда я поняла, что не чувствую рук и не могу остановиться.       Меня затягивало все дальше. Тяжелый разговор у костра, чувство безысходности, хлипкая надежда на лучшее, напуганный Нарк, разочарование и попытка смириться со своим статусом, ярость и страх за мою жизнь, самобичевание и ненависть, откуда-то взявшаяся ревность. Я не могла выдержать все это сразу, но время не останавливалось, все сильнее ударяя по сознанию, пока я не увидела происходящее у шатра под усилившимся дождем его глазами. Для него я выглядела совсем иначе, нежели видела себя в зеркале. Без изъянов. Мои глаза были закрыты, мышцы лица напряжены, но я больше не чувствовала своего тела — только боль, которую из последних сил терпел Киан сейчас из-за моего вмешательства.       «Очнись!» — прокричала я, кажется, чужим голосом, и на мгновение меня словно не стало. Но тишина пустоты быстро сменилась шумом косого дождя и собственным отрывистым дыханием.       Киан вздрогнул и, лишь раз взглянув на меня, в замешательстве отступил.       — Вот… ты уви… у… видела, — с трудом вытолкнул из себя Киан, и у меня защемило сердце. Да, я увидела даже больше. Больше, чем могла бы однажды мечтать. Хотелось извиняться снова и снова за ту пытку, которую испытал на себе единственный, кто всегда считал меня человеком. Несмотря ни на что. Я ведь тебя не достойна… Но даже сказать что-то просто не хватало сил, я лишь продолжала шевелить дрожащими губами, ловя воздух и пытаясь хоть как совладать с захлестнувшими меня эмоциями. Со страхом, для которого не находилось объяснения.       Дождь усилился, но мы так и стояли без единого движения. Киан сразу как-то сдался, ссутулился, словно до этого что-то его подтолкнуло. Или кто-то, но это воспоминание оказалось вне моей досягаемости. Он больше не пытался напирать, но взгляд поднял. И усталые-усталые глаза посмотрели на меня из-под выгоревших бровей. Его лихорадило, и через вдох стучали зубы, но плечи не поднимались, и уже разжались кулаки.       Это было слишком. Сколько лет я воспринимала Киана как слугу, невидимку, едва ли не вещь, сколько раз заставляла отринуть все человеческое? И как ему после всего удалось сохранить это светлое чувство, которого я не достойна?.. Но я поймала себя на куда более страшной мысли: что забыла бы обо всем на свете, отдалась ему целиком и полностью. И ужаснулась от того, что на это способна.       Видимо, шок и сомнения отразились на моем лице, и Киан понимающе, с безграничной тоской в глазах улыбнулся.       — Я никогда не предам, не обману тебя… Но не могу больше оставаться для тебя лишь рабом, которого ты однажды пожалела.       Голос казался выцветшим, обезличенным, и Киан уже собирался повернуться, но я, даже не думая, попыталась схватить его за предплечье, объясниться. Рука легко соскользнула с намокшей ткани. Киан даже не заметил.       Я молча смотрела ему вслед, порываясь догнать и, повернув к себе, заглянуть в напуганные глаза. Коротко прошептать: «не оставайся». Но могла ли? Обещать ему, что не принесу еще больше боли, и себе — что пойду до конца?       Если это и правда был мой шанс, я его упустила.       Но эта близость… Как хождение по минному полю с поясом смертника. Я так не могу. Нет. Не сейчас. Много бы отдала, лишь бы забыться в этих крепких объятиях, но даже сейчас не могла себе этого позволить. Без разумных объяснений, без ожидания понимания и принятия. Прости, Киан. Но лучше так. Пока не поздно. Пока не струсила, бросая из-за тебя то, ради чего решила жить дальше; то, за что мной еще не уплачен долг. Если бы еще дождался. Если бы знать, что не все сама же сейчас разрушила. Если бы объяснить…       Дождь смешался с градом, и стало еще холоднее, но ярость — абсолютная животная ярость — просилась наружу. Приглядев в паре шагов вбитую в землю толстую распорку, я, не примеряясь, врезала по оструганному бревну кулаком. Боль вгрызлась в костяшки, но не остановила, заставив зарычать и замахнуться снова. Острое жжение разогнало мысли, и я резко распахнула глаза, с силой зажимая дрожащую покалеченную руку ладонью. Кожа между опухшими красными от крови костяшками натянулась, становясь сине-зеленой. Спокойно. Хватит. Надо остановиться, пока никто не увидел, нельзя показать слабость. Но легче почти не стало.       Косой мелкий град хлестал в лицо, и я, потерев онемевшую руку, поспешила вернуться в тепло.       У костра млея с миской в руках полулежал Эрд. Мокрая одежда сушилась на вновь натянутых верёвках. Пахло чем-то вкусным и жирным, но желудок лишь скрутило рвотным спазмом. В свободных сапогах хлюпала ледяная вода, и я медленно стянула их непокалеченной рукой, переворачивая вверх подошвами и насаживая на вбитые у костра колья. Здесь и правда было тепло, но тело продрогло словно изнутри, и начался озноб. Я расстегнула пуговицы и закуталась сильнее в мешковатый под мое телосложение мундир, смахнула с ресниц перемешанные с дождем слезы.       Навстречу мне уже шел обеспокоенный чем-то Ариэн. При виде его я вдруг вспомнила ту пару, совсем недавно привлекшую мое внимание, и почувствовала укол вины. Это они должны принять удар, если я отступлюсь от долга, если струшу и останусь в стороне? Чтобы огонь забрал еще столько же жизней? Или больше… Чтобы из-за моих эгоистичных желаний на дереве висельников не осталось свободных веток?!       Злость почти выплеснулась наружу, но я ее остановила, сжав кулаки так сильно, что натянулись края зашитой раны. Никогда! Никогда больше не посмею поставить свою жизнь выше. После всего… она больше мне не принадлежала, и я не имею права ей распоряжаться. «Вначале солдат, потом — человек», — вдруг вспомнились мне наставления Роверана, вдалбливаемые в сознание вместе с болью, когда не получалось заставить измученное от голода, холода и побоев тело выполнить приказ. Но теперь эти слова приобретали совсем иной смысл. Не будет больше чувств и желаний, не будет слабости, которая помешала бы достигнуть единственной цели. Цели, ради которой я должна отдать себя всю. Без остатка.       Я резко подобралась, сцепляя за спиной руки, и приготовилась слушать. Вначале нужно искупить вину, хоть так попытаться вернуть душу, и только тогда, я возможно — если останусь еще в живых — получу право на свое счастье.       — Все… в порядке? — вдруг остановившись в паре метров от меня, уточнил Ариэн. Эрд тоже как-то дернулся, недоверчиво посматривая мне за спину.       — Так точно, — я кивнула. Коротко и четко. — Что-то случилось?       На секунду Ариэн словно растерялся, и его лицо немного вытянулось. Но я искренне надеялась, что он не прочитал по моему лицу то, о чем никому не стоило знать. Совсем ни к чему говорить о том, что не повлияет на наши решения.       — Нет, но меня беспокоит то, что будет дальше, — словно о чем-то догадавшись, произнес Ариэн и как-то странно посмотрел на меня: с сожалением, в котором я более не нуждалась. — Ты ничем не обязана… это я не оправдал ожиданий и…       — Этот разговор у нас уже был, — не слишком тактично прервала я, не желая развивать эту тему при сомнительных посторонних, ненавязчиво греющих уши. — С тех пор ничего не изменилось. И, если тебя беспокоило только это…       — Только это, — подтвердил Ариэн.       — Тогда вопрос исчерпан.       Я села поближе к костру, вытягивая к пламени руки. Эрд удивленно уставился на мою кисть, едва не выронив пустую миску, но ничего не сказал.       — Есть еще один разговор, раз ты не изменила решения, — опять начал Ариэн, принимаясь снимать с меня перевязь и изрядно намокший мундир. Минутой позже на плечи легло теплое одеяло. — Дождемся Киана и можем…       — Начни сейчас, — «или ждать придется долго», — хотела добавить, но промолчала, стараясь не думать о том, что Киан и вовсе может не вернуться сегодня. И все же, мой выбор был единственно правильным, честным. Пожалуй, больше всего я боялась, что, расскажи я ему о причине своего отказа, Киан смог бы меня переубедить.       — Ладно, — Ариэн запнулся, коротко посмотрев на меня, и сосредоточенно продолжил: — после окончания дождей нужно поторопиться к столице. — Не прерывая, я лишь глазами указала на сидящего совсем близко парня, и Ариэн, поняв мой вопрос, одобрительно кивнул. Оставалось только надеяться, что он действительно убедился, что неудавшийся страж не затеял диверсию. — Ты говорила, нам помогут попасть в столицу…       — Семейство К’иирт, в Сперро. — Эрд коротко глянул на меня, прося уточнений и в то же время впервые давая мне возможность его рассмотреть. Пожалуй, я была не права, подмечая в этих обычных и не запоминающихся чертах что-то хищное.       Обгоревшая кожа медленно слезала с переломанного когда-то носа и лба, оставляя красные пятна, короткие жидкие ресницы, выгоревшие вместе с бровями, были едва видны, а на глаза то и дело падали ломкие светлые волосы. На военного он никак не походил внешностью — только выправка выдавала в нем воина. И прямой взгляд.       — Им принадлежит усадьба у самого устья Рейфа. Странно, что тебе не знакома эта фамилия. Несколько лет назад Служба все владения прошерстела в поисках беглых рабов и Темных. Я тоже там была. Говорят, они в последний момент успели всех попрятать, и нам не повезло найти какие-нибудь следы.       Ненароком из общего бесстрастного пояснения я выделила местоимение, пытаясь понять реакцию Эрда. На упоминании про беглых его лицо странно исказилось, что редко бывало с опытными воинами, умеющими держать маску до последнего. Меня удивило то, насколько отчетливо в изгибе губ и собранных на лбу складках читалась вина, даже не пришлось тянуться к мыслям. Видимо, за то, что он и сам не так давно был по другую сторону. Конечно, этого было недостаточно, чтобы поверить, но я доверяла Ариэну, а он, в отличие от меня, был на ногах уже пару-тройку дней и уж точно не терял время зря.       Заметив, что его разглядывают, Эрд вскинулся и, помолодев с этим жестом лет на пять, показательно сложил на груди руки.       — В общем… с твоего позволения, — Ариэн привлек к себе мое внимание и медленно опустился рядом, потянувшись за болтающейся в нагретом котелке ложкой. — Эрд разведчик.       — Я был разведчиком, — сразу же своевременно вмешался парень, — и могу показать дорогу до Сперро, на которой точно не будет стражей.       — Зачем? — резко и напористо спросила я, и обстановка вновь стала напряженной. — Я не слишком тебе верю.       Без усмешки, просто констатация факта. Совсем нет смысла провоцировать, когда честность ответов можно почувствовать ментально. А сидели мы почти что близко, в эту паузу не отрывая друг от друга глаз. И это тоже многое значило: я бы не приняла собеседника за равного, отведи он после моего вопроса взгляд.       Эрд не отвел. Ответил без вызова и тоже на военный манер.       — Потому что мне стыдно. И я хочу исправить свои ошибки, — парень помедлил, словно решаясь. — Как и ты.       И в его ответе я не уловила лжи. Только внутри как-то тоскливо заныло сердце от разочарования, что не Киан сейчас рядом, но я быстро прогнала эти мысли. Лишние и слишком пугающие.       — Допустим. Что дальше? — спросила я, обращаясь к Ариэну. В этот момент он осторожно размешивал закипевшее содержимое котелка. — К'иирты могут поддерживать ополчение и знать тех, кто примет нашу сторону. Но могут действовать и сами по себе. Тогда рассчитывать на особую помощь не придется.       — Не думаю, что тайная переправка рабов под силу одному семейству, это слишком опасно. — Размышлял Ариэн. На мгновение он застыл с ложкой, поднесенной к губам. — И как бы без чужой помощи они раздобыли столько грамот для всех беглецов? К тому же... нам больше неоткуда начать.       С последним аргументом было тяжело не согласиться.       — Потом дворец я знаю. Все тайные лазы, проходы… нужно только не выдать себя у ворот.       — Эту проблему мы решим, когда доберемся до Сперро, — заверила я. Хотя попытка довериться не совсем чтобы надежным людям могла стоить нам жизни. Все же, когда входов в столицу всего два, на небдительность караула даже не стоило рассчитывать, а значит, грамоты придется искать подходящие. — Но как мы обойдем дворцовую стражу, и… что потом? В смысле, как…       — Я тоже об этом думал. Не знаю, — Ариэн склонил голову и зажмурился. — Он был моим братом, и я его ненавижу. Но…       Я тоже не могла представить себе эту сцену. Когда по прошествии десяти лет заклятый враг пускает корни и обзаводится детьми… Вокруг него собирается знать со своими семьями, которые тоже придется прорядить, дабы избежать бунта. На какое-то мгновение месть показалась нелепой. И Ариэн тоже поубавил пыл, все щурясь, словно что-то разглядывая.       — Я слышал, его старшая дочь много приговоров смягчила. Несмотря на непримиримость императора, — слишком не вовремя заметил Эрд, отвлекая нас обоих от тяжелых размышлений.       Ариэн проигнорировал его замечание, с тоской посмотрев сквозь меня, и, вложив мне в руки миску, наполненную до краев густой похлебкой, неловко поднялся.       — Думаю, стоит оставить этот разговор. Я… — он с сомнением посмотрел на меня, будто искал подходящее слово, и выдал: — не готов.       Я не стала настаивать. Голод дал о себе знать. Но грибной суп, который я медленно хлебала деревянной ложкой, не имел никакого вкуса.       — Зря ты это сказал. Легче ему точно не станет, — произнесла я, не глядя на Эрда. Кажется, он был со мной не согласен, но тактично промолчал.       По навесу уныло тарабанил мелкий град, почти заглушая тихое бормотание в противоположном углу шатра. От меня не укрылось, как постепенно исчезала в глазах Ариэна уверенность, но боялась сделать хуже. Я ведь это умею.       Когда разговор закончился, тело непроизвольно расслабилось, и в голову опять полезли непрошенные мысли. И уже не уходили, заставляя вздрагивать и выворачивать руки. Ариэн здесь, и он не отступится, наверняка как и я, чувствуя на шее удавку совести. Мне тоже хотелось волноваться о предстоящем пути и решать, на кого можно было положиться в восстановлении справедливости. Но не получалось. Не находилось желания испытывать Эрда, который продолжал вполглаза за мной следить. Град уже настойчиво забил по крыше, и стало очень холодно. Я натянула к подбородку одеяло и устало закрыла глаза, проваливаясь в свои кошмары.       В бреду я снова и снова хватала стоящего под дождем Киана за руку и решительно поворачивала к себе, наталкиваясь на пустые глазницы.

Ариэн

      Оказывается, здесь было совсем нечем дышать, и я уже почти решился выйти под град, но вовремя одумался. И так с трудом удалось избавиться от рвущегося из груди надсадного кашля. Глазница зудела изнутри, и я подрагивающими руками зачерпнул из бадьи дождевую воду. Тут же мое внимание привлек Эрд, прислоняя указательный палец к губам и показывая глазами на спящую Эвели.       Эвели… Что-то сильно ее покоробило, но я не рискнул вмешиваться. Теперь жалею. Если всегда показывать силу, уязвимость будет слишком унизительна, по себе знаю. И все-таки жалею, что не спросил, что опять случилось у них с Кианом. Ко всему прочему примешалось чувство вины: в конце концов, я мог заставить его одуматься, когда Эвели потеряла сознание у реки, но решил повременить. Эвели поправилась, и, похоже, Киан решил, что больше нам не нужен. Только злости на него я уже не чувствовал, совсем тогда позабыв, чем был ему обязан. Но все воспоминания после смерти Маркуса тогда, вслед за бойней на арене, все больше теряли четкость, походя на перемежающиеся с грезами кошмары. И сейчас казалось, что события последнего месяца, изменившие для меня все, не могли произойти в реальности. Я тряхнул головой в попытке поставить мозги на место.       Эрд медленно поднялся, поправляя кончик покрывала, которым с головой укрылась Эвели, и прихрамывая подошел ко мне. Что-то было в нем такое... какая-то грустная мечтательность, с которой он порой разговаривал или молча что-либо делал, будто находился в совсем другом месте. Вот и сейчас, казалось, он даже не понял, зачем приткнул покрывало.       — Если хочешь, могу выпросить у местных чего крепкого, — вполголоса предложил Эрд.       Но вместо выпивки мне до жути захотелось остаться в одиночестве и просто расслабиться, потому что сил на борьбу уже не оставалось. Напряжение никак не желало спадать, и теперь нечем было занять голову, чтобы об этом не думать. Эрд все еще встревоженно ждал ответа, а я стыдливо и совершенно не к месту вспомнил, как давно в последний раз чувствовал удовольствие в постели с женщиной: в грязных общих бараках, когда тягучее желание подстегивал страх разоблачения и неизменного наказания. Зато сразу после в голове пусть ненадолго, но не оставалось ни одной мысли.       — Женщина тебе нужна, — вздохнул парень, пугающе точно определив вдруг возникшее желание, но я предпочел промолчать, резко опуская руку к паху. — Бывает…       — Замолкни, — не выдержав его сожаления, оборвал я. Желание тут же спало, но мерзкое чувство разочарования все еще валило с ног.       — Извини, я хотел как лучше, — Эрд поднял открытые ладони и отступил. Но все же он был прав: нужно отвлечься хоть на мгновение, не думать о том, как избежать крови и не подставить тех, кто доверится, как быть с семьей брата и старшей дочерью, которая совсем на него не похожа? Кто из знати еще помнит меня и поддержит мое право на престол? И достоин ли я, потерявший вначале свободу, а теперь — дар, вообще чьего-либо доверия?       Единственная поддержка, на которую я смел рассчитывать — Эвели. И это все больше меня пугало. Я заглянул Эрду за спину, чувствуя острую необходимость ее увидеть, но и этому желанию было не суждено сбыться.       Когда-нибудь я скажу ей о том, что ещё меня гложет, но это будет не сегодня. В таком состоянии Эвели вряд ли меня услышит.       — Эй, Эрд, — тихо позвал я, останавливая парня на полпути к выходу, он недоверчиво покосился на меня, но тут же остыл, столкнувшись со мной взглядом, — если твое предложение еще в силе… Я согласен.

***

      Оказывается, весь лагерь праздновал возвращение мужчин с охоты. И довольно шумно, раз иноземные напевы прорезались даже сквозь шум дождя. Язык, на котором кочевники часто переговаривались между собой, лишь отдаленно напоминал общеимперский, только более мягкий, глубокий и эмоциональный. Кажется, в нем не нашлось бы ни одного грубого слова. На миг я задумался, зачем они пришли к нам из Вольных земель, так сильно отличающиеся от нас, лишенные предрассудков, ярости и презрения, но вместе с тем решившие остаться на нашей земле? Может, Мия поведала бы мне часть этой истории, попроси я ее сейчас? Я улыбнулся сам себе — конечно, нет. Подобно нашим жрецам, имеющим особую прочную связь с Природой, она тоже знала больше обычных людей и хранила в словах память о прошлом, но, я уверен, не помогла бы мне решить еще одну загадку этого мира. Слишком много в мире вопросов, на которые можно всю жизнь искать ответ. Что же, одним больше, одним меньше.       Под высоким навесным потолком клубился белый дым, а над тремя очагами на вертелах зажаривалась крупная дичь. Хмель быстро поглотил сознание, и после пары кружек я уже не различал сидящих вокруг меня по лицам. Среди мелькающих разноцветных силуэтов я уже давно потерял Эрда, и просто продолжал веселиться, слушая похабные шутки под перебор расстроенной лютни. Два или три десятка кочевников порхали вокруг длинного узкого стола на коротких ножках, за которым предполагалось сидеть на коленях, и выуживали остатки яств из общих котлов и тарелок. Неустанно звучали заливистый женский смех и шипение капающего на раскаленные угли жира. Голова кружилась от травяного запаха и духоты, и тело вновь подчинилось забытому желанию. Чьи-то тонкие пальцы касались моих волос, слегка ненароком задевая выбритые скулы, и от напряжения становилось даже немного больно. Я расслабился, отдаваясь ощущениям и блаженно кивая на речь, которую не понимал.       Кто-то пронесся мимо, шурша юбками и проливая на мои штаны часть крепкой рябиновой настойки, и я, побоявшись потерять драгоценный остаток, в один глоток выпил все до последней капли. Губы сами расплылись в довольной улыбке.       — Вуорит ельн? — вдруг обратился ко мне рослый охотник, полулежавший на устеленной шкурами земле, после того, как я настолько аккуратно, насколько был способен, почесал кожу на лице под повязкой. Переводчик был не нужен; я молча кивнул, и мужчина тут же протянул мне свой бурдюк.       В голове было абсолютно пусто, и это давало возможность почувствовать свободу. Чуть приоткрыв глаз, я мягко взял за руки женщину, сидевшую рядом со мной. Ее узкое задорное лицо в обрамлении темных вьющихся волос смутно казалось знакомым, кажется, это она все время кружилась вокруг с тех пор, как нам позволили остаться.       Заметив мой взгляд, наверняка затуманенный, она повлекла меня за собой, помогая подняться. Мир закружился, а по телу побежали мурашки. Ее пухлые накрашенные губы сводили с ума, заставляя из последних сил сдерживать стон, но истома уже разлилась по всему телу. И я только блаженно зажмурился, на миг теряясь в пространстве.       — Мы… скоро уедем, — прохрипел я, когда мы оказались наедине в ее маленьком темном шатре. На входе мне пришлось нагнуться, и я тут же едва не упал, хватаясь за тонкие распорки одной рукой и за нее — другой.       — Я знаю, — тихо, но страстно прошептала она мне в ухо.       Я положил ладони на ее бедра, жадно целуя в шею и опускаясь вместе с ней к застеленному соломой и шкурой полу. Маленький язычок огня от только что зажженной свечи расплывался, превращаясь в яркие атласные ленты. В затылок теперь упирался стоящий у стенки сундук, шею щекотал густой длинный мех. От избытка давно забытых ощущений я потерял возможность двигаться и, только жмурясь в предвкушении разрядки, ловил ощущения. Женщина перекинула через меня ногу, осторожно развязав шнуровку на моих штанах, и коснулась покрывшейся мурашками кожи горячими пальцами. Тело отреагировало, и я выгнулся в пояснице, цепляясь руками за ее талию. Она довольно застонала, хватая меня крепче и уверенней, и я наконец очнулся от хмельной полудремы.              Удовольствие было томительным и таким желанным, но, когда я без цели посмотрел на светящееся в полумраке лицо, оно исчезло. На мгновение — всего на одно короткое мгновение — я увидел совсем другие черты, плетеный обруч поверх пшеничных волос, и быстро дернулся в сторону, едва не сбросив с себя напуганную женщину. Неожиданное и такое ясное видение из прошлого ошарашило, но заставило прислушаться к настоящему желанию. Признать, кого сейчас я хотел бы видеть рядом с собой. Но не мог.       Буркнув какое-то невнятное извинение, я выскочил из палатки и, кое-как поправив одежду, прикрыл руками голову. По телу бродило неприятное чувство, которое не получалось сбросить. Словно я предал человека, который никогда не требовал от меня доказательств. «Как же давно я о ней не вспоминал...» — с тоской в сердце подумал я. Снаружи оказалось слишком сыро и холодно, и оставаться под небом дольше необходимого не хотелось. Возвращаться обратно на праздник в таком состоянии – тоже. А ещё внезапно я понял: ни Эвели, ни Киана на гуляниях не было. Стало как-то обидно за то, что никто из них двоих не решил просто расслабиться и отдохнуть в компании добрых людей. Почему же?Бредя вдоль палаток, поглощённый мыслями я понял, что и Эвели, и Киан стали для меня дороги, и, если свое счастье я найти не могу, то им помочь могу и обязан. Поговорить по душам, дать то, что недоступно мне самому.       Сердце забилось громче, мешая дышать и вторя искреннему порыву, и я уже не мог остановиться. С трудом разбирая в темноте дорогу — благо, дождь прекратился, — я добрался до нашего шатра и едва не упал, у самого входа поскользнувшись на грязи. Колени глухо ударились о застеленную ковром землю, на ладонях выступили капельки крови. Голова опять пошла кругом, и я лишь засопел, пытаясь найти то, за что мог бы ухватиться. Одышка сжимала горло и заставляла пальцы дрожать. Мне не хватило сил даже обернуться, чтобы удостовериться в отсутствии лишних глаз. Я просто, тяжело хрипя, карабкался вперед, к огню, возле которого спала Эвели. Теперь на ее лицо падал свет, и я видел каждую мелочь. Наметившуюся над переносицей глубокую морщинку, поджатые тонкие губы, подрагивающие ресницы, на которых застыли слезы. Кто-то сделал ей больно, но я все исправлю. Я сделаю ее счастливой, свободной, живой.       Даже слепой увидел бы, что происходит между Эвели и Кианом. Не понимали своих чувств только они сами, сторонились, боялись сделать хуже, обижались друг на друга, как дети, вместо того, чтобы поговорить прямо. Не понимая, как им повезло иметь возможность быть вместе сейчас, чтобы пережить все, что еще может нас ждать. «Только так, только вместе!» — вторил я своему благородному порыву.       Неловко опустившись рядом с ней, я с нетерпением отыскал в складках покрывала ее замерзшие мозолистые руки, сжатые в кулаки, и взял в свои, потряс.       — Эв... Эвели, надо погов-ворить. Проснись! — позвал ее я.       Эвели наморщилась и легонько дернула головой, размыкая тонкие бледные губы. Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы торжественно заявить о том, что думаю, но неожиданный оглушающий удар по уху заставил дернуться в сторону, опрокинув бадью с водой, и застонать от боли. Я грохнулся на бок, зажимая ушибленное место, и попытался сфокусировать взгляд на резко проснувшейся Эвели.       — Ариэн? Прости, — с удивлением позвала она, не в силах разглядеть мое лицо в полумраке, а затем с сомнением принюхалась: — Ты что, выпил?       Я поджал под себя ноги, опираясь о балку одной рукой и хватаясь за пульсирующий висок другой. Зрение восстанавливалось медленно, а к горлу подкатывал горький ком. Все-таки я слишком давно ничего не пил.       — Ариэн! — позвала Эвели, судя по звуку, заворачиваясь обратно в покрывало. Я разлепил веки, перекатываясь на колени и ловя ее руку.       — Я… просто хотел сказать тебе… то, о чем раньше не думал, — мысли так сильно кружились в голове, что я не заметил ни усталости в ее взгляде, ни напряжения. Мне важно было сказать обо всем, что занимало мои мысли, будто секунда промедления может стоит жизни. — Я бы так и остался Рэрном, если бы не ты. И я…       — Пожалуйста, не сейчас, — тихо прошептала она, не дав мне договорить, и мягко отстранилась. Ее глаза блестели — то ли от дыма, то ли от слез, — а я не понимал, почему она вдруг с такой мольбой просит остановиться.       — Нет, я закончу! Я так б-благодарен тебе и хочу в ответ тебе тоже помочь. Киан тебя любит, а ты — его... — с напором продолжал я, повысив голос.       — Всё, хватит! Не о чем тут говорить.       — Да почему?!       — Потому! — вдруг взорвалась она, сдергивая с себя покрывало. — Потому что я… я… Киан… — едва сдерживая слезы, прошептала Эвели его имя, и я замер, уже догадываясь, что случилось нечто непоправимое. Кажется, сердце должно было остановиться от осознания того, что она хотела сказать. Я смотрел в ее глаза, наполненные тоской, разочарованием, даже страхом, причину которого понять не мог, и все мое воодушевление тут же сошло на нет.       Эвели — сильная женщина, никогда не позволявшая себе показать слабость, — спрятала лицо в ладонях и беззвучно заплакала. «Опоздал», — понял я. Сознание прояснилось, и я кое-как осторожно придвинулся к ней, обнимая правой рукой и стараясь успокоить. Как же все-таки поломала нас жизнь…       — Тихо, тихо… — почти беззвучно прошептал я, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Неожиданное откровение отрезвило, и теперь я чувствовал жуткую неловкость от того, что застал ее в таком состоянии. Но просто обязан был как-то помочь.       — Он ушел… ушел… — с трудом выговорила Эвели, утыкаясь мне в грудь. — Я сама… ему поз… волила.       Дождевая вода капала с моих волос на ее шею, и я осторожно натянул покрывало выше, опрокинул голову назад. Перед глазами забегали зеленые точки, и я сосредоточился на них, стараясь оставаться в сознании.       В костре трещали догорающие поленья, и я потянулся к высушенным запасам, кладя на угли срубленные палки. Огонь вспыхнул, и я ощутил, как лицо обдало жаром.       Мы сидели молча — возможно, целую вечность, — все еще покачиваясь вперед-назад, пока Эвели прятала от меня слезы, но так и не решалась оттолкнуть. А я не торопил, пусть успокоится, выплеснет эмоции, тогда можно будет и поговорить.       — Почему ты его отпустила? — осторожно спросил я, заметив, что Эвели больше не плачет. Я не собирался упрекать, но голос сам по себе дрогнул. — Испугалась? — предположил я, не решаясь уточнять.       Она отняла руки от лица и отсутствующим взглядом уставилась на огонь, опять поджав губы так, что уголки опустились вниз. Мне показалось, что она и сама не знает ответа.       — Нет, — ответила четко и глухо и, я почти уверен, соврала. Да и не страшно, что мне: но ведь и себе тоже. — Я просто не могу… Пока все не кончится… — безжизненно ответила она, подтверждая мою догадку. Я убрал руку с ее плеча и, чуть подвинувшись, сел напротив. Ее щеки, на которых блестели подсыхающие дорожки слез, покраснели, почерневшие глаза превратились в две узкие щелочки. Я заметил, как она осторожно сжимает правой рукой левую, на которой виднелась запекшаяся кровь.       — Что «все»? — уточнил я, подтягивая упавшее покрывало к ее плечам, но уже догадывался. Ее приверженность разуму — это тоже своего рода проклятье, видимо, после него слишком сложно довериться обычным чувствам.       — Это… — неопределенно пожала плечами Эвели, все так же не поднимая на меня взгляда и время от времени надолго прикрывая глаза. — Мой долг — отплатить за сохраненную жизнь, и я не могу позволить себе…       — …любить? — удивленно закончил за нее я, почувствовав, что она не может заставить себя произнести это слово. Эвели кивнула и сникла, натягивая покрывало еще выше, словно пыталась за ним спрятаться. Я подобрался, стараясь придать голосу уверенности: — Эвели, любовь — это не слабость.       — Она делает меня уязвимой…       — Тебе страшно довериться? Ты же знаешь, что Киан никогда тебя не предаст.       — Не предаст… — повторила за мной Эвели, но так, словно не понимала смысл этих слов. — Но я могу… — она напряглась и резко вскинулась, с вызовом распахнув глаза. — Как мне быть, если встанет выбор между любовью и долгом? Если опять заставят выбирать? Ничто не должно мне помешать… никто.       — Тебе не придется выбирать одной… когда ноша слишком тяжелая, ее нужно с кем-то разделить. С тем, кому ты доверяешь. Разве Киан не заслуживает твоего доверия? — слова сами выстраивались в предложения, неожиданно точно донося вложенный в них смысл. Я чувствовал, что прав, и это придавало уверенности.       Эвели не ответила, но задержала дыхание, вновь опуская голову. Все-таки услышала. И я почувствовал совершенно искреннюю радость за Эвели, потому что она этого заслуживала. Как бы только и ее заставить это понять?.. После всего кошмара, что сопровождал ее жизнь, после предательств и боли, разочарования и страха ощутить близость, чтобы вновь лишиться дорогих людей, она заслуживала покоя, который может дать взаимная любовь. А в том, что Киан тоже не находит себе места, я больше не сомневался. Все становилось на свои места.       — Послушай, — попросил я, привлекая ее внимание, — не надо ждать, когда станет лучше. Повод отказаться от счастья всегда будет, а ты его заслуживаешь. И это не лесть, — твердо прервал я ее попытку поспорить. — Возможно, наше время уже заканчивается, но рядом с любимым человеком оно покажется вечностью. Будет чего-то стоить, слышишь? Я знаю, о чем говорю. Поверь, я бы многое отдал, чтобы иметь эту возможность, что есть у вас...       Эвели задумалась, обняла под одеялом колени и примостила на них подбородок. Огонь плясал перед нами так умиротворенно, что начинало клонить в сон.       — Прости, что видел все это… — вдруг отозвалась она.       — Не надо извиняться передо мной. Я просто благодарен тебе за все, что ты сделала, и хочу хоть как-то отплатить. Потому что не могу смотреть на то, как тебя ломает.       Как-то сразу я вспомнил ее сегодняшнюю попытку проявить стойкость. Почти удачную, если бы я ее не знал. А в глазах опять появилась эта отрешенность, с какой смертники ступают на эшафот. Такими же пустыми были ее глаза в то утро, когда мне накидывали петлю на шею. Когда даже на страх уже не осталось сил.       — У тебя есть право любить. Жить человеком, а не солдатом на войне. Я не позволю тебе рушить свое счастье ради ошибок прошлого, совершенных не по своей воле.       — Но я тебя не оставлю, — решительно отозвалась Эвели, упрямо поджимая губы.       — Не оставляй. Я сын своего отца, и вернуть Тайосу мир и процветание — это мой долг, а не твой. Я буду рад, если ты мне поможешь в этом, но пойми: я не заставлю тебя выбирать. И упрекать не буду за то, что позволила себе чувствовать. Ты свободна, и никто больше не сможет эту свободу у тебя отнять, — я чуть наклонился к ней, но, удостоверившись, что Эвели меня слушает, продолжил: — Не вини себя за то, что невозможно исправить, и не наказывай. Ведь Киану тоже больно и тоже страшно, ему нужна твоя поддержка не меньше, чем мне. — Эвели как-то удивленно и нервно закивала на последних словах, едва заметно застонав, и улыбнулась. Так беспомощно что ли, мягко.       — Ты меня насквозь видишь, да?.. — грустно спросила она, пряча от меня глаза.       — Просто знаю это ощущение, когда совсем не хочется жить и страшно вновь начать во что-то верить. Так что сейчас отдохни, а завтра с утра я найду Киана и приведу к тебе.       Эвели больше не улыбалась, закрыла припухшие глаза, поджимая губы, и потянулась руками к огню. Я последовал ее примеру. Осторожно вытянул ноги поближе, чувствуя, как потихоньку отпускает. Сильная получилась встряска, так что хотелось как можно скорее закрыть глаза и забыться сном. Хотел уже устроиться поудобнее, но Эвели молчала, даже не шевелилась, не моргая смотря на огонь.       — Хочешь, чтобы я оставил тебя одну?       — Нет, останься, — она пододвинулась ко мне и положила голову плечо. — Спасибо… за все…       — Не благодари, — искренне улыбнулся я и пообещал: — Просто знай, если что, я всегда буду рядом.       Ее дыхание постепенно стало глубже и ровнее, я и сам не заметил, как начал засыпать, но поборол это желание, и осторожно уложив Эвели на бок, поднялся. Надеюсь, наш ночной разговор действительно что-то изменит. Я смотрел на нее сейчас, вымотанную до предела, похудевшую после нашего побега так, что еще сильнее заострились скулы. И все-таки она улыбалась во сне. Едва уловимо, но я заметил.       На душе было легко, и выпивка не имела к этому никакого отношения. Я зачерпнул ладонями воды, чтобы напиться, выпрямил затекшую спину, потянулся и, накинув на плечи еще не высохший плащ, направился на поиски Киана. Впереди намечался ещё один не менее сложный разговор       От того, что успел наговорить, становилось немного неловко, но я знал, что поступил правильно и был благодарен за то, что даже в такой момент Эвели не забыла обо мне. Не отступила от нашей общей цели. Но принесла при этом жертву, которую я и не подумал бы от нее требовать. Вот, что мне хотелось изменить, чем помочь. Так что я не стеснялся срывающимся голосом настойчиво звать Киана по имени, проходя мимо рядов пустующих палаток и шатров. Не так давно я заметил, что у него есть одно маленькое увлечение, которое он сохранил еще со времени службы моему отцу, но о котором никому не рассказывал. У Киана даже любимчик появился: молодой вороной жеребец, которого здешняя детвора прозвала Молнией. Когда мы начинали спорить об их с Эвели стычке в лесу и о Нарке, который при первой же возможности нас бросил, Киан обычно всегда сбегал сюда. А я слишком сильно напирал, давя на чувство вины, которого, как я думал, он не испытывает.       Оказалось, все куда сложнее… И одновременно проще.       Приметив в темноте через стену дождя очертания конюшенного ряда и услышав тихое ржание, я прибавил шагу. Даже если сейчас Киан не здесь, есть целая ночь для ожидания — в компании не самого дружелюбного к чужакам животного. Не страшно. Главное только не продрогнуть до костей в мокрой одежде. С этими мыслями я откинул тяжелый полог в сторону, пропуская внутрь призрачный ночной свет.       Но за шумом моросящего дождя не пряталось ни тихое сопение, ни цокот копыт. Даже не всматриваясь в темноту, я понял, внутри никого нет.