А, ллегория

      Говорят, что мы все должны любить своих матерей. Но ведь должен же быть предел? Какая-то граница, преступив которую, мать даёт нам понять, что от неё уже можно отвернуться? Должна быть. В конце концов, я вижу только два выхода: либо я умру, либо брошу её и уйду… если найду силы, чтобы встать. Я помню её красивой, жизнерадостной, энергичной. Мы с моими многочисленными братьями и сёстрами гордились и любили её, а она отвечала нам тем же.       А сейчас…       Жирная, злая, уродливая, жадная. Сидит в самом центре, вопит, раздираемая изнутри и снаружи миллионами паразитов. А мы не рядом, как прежде, но исхудавшие, в грязной, поношенной и латаной-перелатаной одежде валяемся в изнеможении у её ног, образуя порочный круг, из-за которого всё и поменялось. Клещи, тараканы, сотни разновидностей червей, блохи, мухи, вши, все те, кто появляется в наших обессилевших, умирающих телах, видя «прекрасного» соседа, стремятся переселиться, образуя тот самый круг. Сбегая от нас, они тысячами устремляются к ней. Она вопит от бессилия, отбирает и сжирает всю еду, которую мы из последних сил добываем. Но тяжело её в этом винить, ведь ей «нужнее, необходимо место для них всех». Всё новые и новые складки жира появляются и свисают с её рук, ног, тела и лица. На поясе ещё висят разорванные останки старого корсета, которые безмолвно напоминают о том, что когда-то всё было иначе.       Крича от боли, она через силу растягивает кожу, делает что угодно, лишь бы найти для всех прибывших хоть немного свободного пространства. А какими бы уродливыми не были прыщи, бородавки, жировики и родинки, активно возникающие то тут, то там, она всё равно рада — это ведь ещё немного места. Черви, блохи, клещи и тараканы безостановочно вгрызаются в её плоть, вырывая её кусками, роя там тоннели, чтобы выживать. Ведь когда они сходят с наших истощённых тел, им кажется, что там лучше. Но это не так. Там они никому не нужны, им никто не рад и их никто не ждёт.       Но зато, у мамы есть лицо. О нём она заботится. И пока мы подбираем с пола крохи, выпадающие из её рта, она наносит красивый макияж: тенями подчёркивает брови, рисует стрелки, наносит тушь и румянец, красит губы яркой помадой и тщательно укладывает волосы. Там она позволяет сидеть только самым жирным и упитанным паразитам. Конечно, ей ведь иногда надо выглядывать за дверь, общаясь с соседями. Только его она и показывает.       А всё из-за этого порочного круга. Все стекаются к ней, поэтому и кормить ей приходится только себя, а мы всё худеем и не можем ничего дать нашим паразитам, из-за этого они уходят от нас, и… Среди нас есть те, кто уже мёртв, кто-то очень близок к этому. Некоторых мать самолично съела, когда те оказались слишком близко. Остальным же — из тех, кто находился рядом, - повезло больше, они просто слились с ней в одно целое так, что теперь нельзя точно сказать, где кончается она и начинаются они. Конечно, есть и те, кто и сам справляется, и добытой еды им хватает чтобы отдавать долю маме и кормить при этом себя. Один даже меньше матери всего в несколько раз, а не в десятки и сотни — как остальные. Но таких самостоятельных меньше, чем пальцев на одной руке.       Я не могу сказать, что она делает что-то не так. Не могу сказать, как всё исправить, как порвать этот круг, из-за которого всё так и происходит. Но я могу уверенно заявить, что если ничего не поменять, у меня останется лишь два выхода…       Или найдётся кто-то, кто сможет помочь моей… нашей матери городов?