Мужчины и любовницы

      Смотрел краем глаза, как Ада рисовала — рука двигалась с такой скоростью, что казалось, будто движения соединяются в одно — резкое и бесконечное.       Интересно, она разве не должна сидеть в каморке без окон, без дверей и шить свои проклятущие костюмы? Нет, конечно, нет. Брендан весь день скакал вокруг нее то ли желая загладить вину, что взял сперва Ванессу, то ли набиваясь в любовники. Как же мило эта стерва ему улыбалась. Уверен, Ада постоянно держит около себя какого-нибудь идиота. Навроде меня. Ну, с такими-то ногами может себе позволить. Еще постоянно перекладывает их. Туда-сюда-туда-сюда. И юбка специально такая, чтобы было видно и не видно одновременно. Ада одна такая сумасшедшая на площадке — прыгает сутками на каблуках, снисходительно улыбаясь ассистенткам, гримерам, костюмершам, всем подряд — «Ничего, что вы уродливо выглядите, ведь есть я: Ада-с-охерительным-вкусом».       Я чувствовал, как постоянно кривится рот — правый угол все полз вверх, заставляя то ли усмехаться, то ли скалиться, и приходилось каждый раз усилием воли опускать его.       Как там она сказала — «А зачем мне разводиться? Ты что, чем-то отличаешься от Чарли?». Надо было сломать ей нос…       — Руни, ты спишь?! — Все, если Брендан перешел на визг — конец близок, не хватало только, чтобы из-за этой стервы со мной разорвали контракт.

***

      Кажется, Джилл сошла с ума. Двадцать минут орала в трубку невнятную хрень, не давая мне и слово вставить. Так и не понял, что хотела — шотландский акцент превращал человеческую речь в сплошной поток матерных восклицаний.       Сто раз себе говорил — пусть делает, что хочет. Пусть хоть сожжет себя, меня, свои сраные орхидеи, на которые денег уходит в неделю больше, чем трачу на обеды в месяц. Каждый день повторяю мантру — надо быть равнодушным, плевать, живу с этим недоразумением только потому, что надо с кем-то жить. Но нет, все равно обидно. Что ни делай — плохой, мерзкий и…       — Привет. — Как поднял глаза, так и ослеп от великолепия. Как будто Ада каждый день ходит не на работу, а на вечеринку при Оскаре. Иначе не понятно к чему все… Господи, как это называется… Оборки?.. Рюши?.. Пока пялился на финтифлюшки, достала откуда-то из складок юбки пачку сигарет.       Могла бы и уйти. Могла бы вообще сделать вид, что умерла ровно в тот момент, как меня увидела.       — Ну, привет. — Видно было как сильно ее задело «ну»: скривила на секунду губы, перед тем как заткнуть рот сигаретой.       — Ты зайди через час, хочу, чтобы ты кое-что примерил.       — Кое-что — это что? Водолазный костюм? — слишком поздно понял, что, задавая вопрос, смотрел на ее ноги. Вот интересно, когда-то Ада мне их на плечи закидывала, а теперь… А теперь судорожно пытаюсь придумать настолько саркастичную шутку, чтобы у нее аж лицо скривилось.       — Если очень хочешь, можно и водолазный, — я надеялся, что заденет сильнее, но лишь поджала губы, отворачиваясь чуть в сторону с видом оскорбленной невинности. Отвратительный запах ее ментоловых сигарет. Ненавидел его с того момента, как закурила, даже помню — пару раз просила купить ей пачку, и я нарочно брал обычные. Вообще я как-то слишком много помню, да все не то и не про тех. — Хочу немного изменить ткани, Брендан не против, и… — Вот она, поза — одна рука под грудью, вторая согнута в локте, пальцы пафосно сжимают сигарету — называется «я не ебаться профессионал».       — Очень интересно, — резко встал, оставляя недокуренной половину сигареты. Жаль, конечно, но тошно. Не знаю от чего — то ли от того, что одно только появление Ады заставляет сразу же вспомнить детство: квартиру с серыми обоями в каштан и невыносимый запах машинного масла от херового Фреда, моего любимого отчима; или от того, что между нами слишком много, и это много я уже не могу переварить. Каждое слово и действие вызывает резонанс в памяти, который раскалывает голову напополам. — Зайду позже тогда.       Чувствовал, как смотрела в спину, выжигая на свитере дыру. А может, мне просто хотелось, чтобы она смотрела.

***

      — А где твой ручной гейчик? — Ада оторвалась от каких-то странных и со стороны абсолютно бесполезных танцев над воротничком. Можно подумать кто-то обратит на него внимание, кроме, разве что, парочки баб, так же свихнувшихся на тряпках.       Даже несмотря на то, что зажимала губами булавки, умудрилась чуть ли не выкрикнуть:       — Ты что вообще говоришь?!       — А что такого? — Пожал плечами, за что заслужил рассерженное сопение. Господи, когда же это кончится. — Не пидором же его назвал.       — Назвал. Только что. — Я чувствовал как дышит мне в шею, наклонившись слишком низко. Захотелось немедленно отодвинуться. Как будто переходила черту, за которой я уже не мог воспринимать ее спокойно. — И вообще, знаешь, кто слишком интересуется чужой ориентацией, у того у самого что-то не в порядке…       — В жопу засунь свои теории! — Резко отошел, почти отскочил. Эти херовы шутки слишком легко превращаются в намек. Смотрел на Аду, борясь с желанием выбить у нее из-под ног табуретку. Жаль, что не выглядела испуганной, как Джилл в моменты моего ора. Эта даже взгляд не отвела, стояла на вытяжку, как королевский гвардеец, медвежьей шапки только не хватало. Прямо выводит… — Что за тупые шутки?       Медленно, словно издеваясь, вынула изо рта оставшиеся булавки, зажимая их в кулаке:       — Обычные шутки, — наконец-то сделала шаг вниз, слезая с жердочки. Вдруг стало настолько неловко, что сглотнул и отвел глаза. Ведь прекрасно знал, почему вспылил, а она — нет. Опять выставляю себя дураком. — У тебя царапина на шее, подойди. А то кровью испачкаешься.       И конечно, я подошел. Конечно, я стерпел, скрежеща зубами, потому что… Виноват. Чувство заставляет нутро сжиматься и делать то, что говорят. Я слишком плох, это требует искупления.       Прошло уже лет шесть, но до сих помню, как сильно удивился, когда очередной дружок на полкружки пива в ответ на мое нытье, что внутри чертова пустыня, ответил — «Да, это понятно». Какого черта? Почему я сам себя не понимаю, а он понимает. Неужели я совсем больной, если не могу сообразить элементарные вещи, доступные даже вусмерть пьяному мужику без имени? Надо-то всего лишь найти сраную взаимосвязь между тем, что происходит снаружи и внутри, уничтожить ее, и жить себе счастливо.       Его слова это что-то из разряда «Я не читаю книги от первого лица, потому что все чувства героев мне очевидны». Вроде и смешно, а вроде и… Может, это ты тупой? Если для тебя ни хера ничего не очевидно, ты катаешься по полу, орешь и совершенно ни пизды не понимаешь, что происходит?       Когда последний раз я чувствовал себя хорошо? Это было точно до того, как мелкая сука Ада меня послала? Она боялась отца. Она не боялась трахаться в подсобке магазина, где работала ее мать, а со мной за руку ходить боялась. Как будто это Аду папаша бил головой об стену, пока она не вырубилась.       — Вот как-то так, — Ада наконец перестала изображать из себя медсестру, и убрала свои ручонки от моей шеи. Можно подумать, там не царапина от булавки, а огнестрельное ранение. — До новой свадьбы заживет.       — Ха-ха, — я постарался улыбнуться настолько натянуто, чтобы она не строила иллюзии про свое изумительное чувство юмора, — все, экзекуция окончена? Я могу пойти гулять?       — Да. Давай, — она отошла к столу, уставившись в свои то ли заметки, то ли наброски — мне не было отсюда видно. Вспомнилось, как лет в десять нарисовала мне за пенни Брук Шилдс, я спрятал рисунок в Шекспира и сидел, разглядывал его весь вечер. — Не хочешь пригласить меня куда-нибудь?       Сначала решил, что ослышался. Так и замер, как дурак, с пальцами, сжимавшими первую пуговицу. Охватило такое жгучее чувство дежавю, что голова закружилась. Теперь понятно, к чему отослала своего пидора и вырядилась как на карнавал. В прошлый раз так же пришла ко мне в трейлер с бутылкой виски. «Не хочешь составить мне компанию?». Кончилось все моим разводом, а она как жила со своим придурком Чарльзом, так и продолжила наслаждаться его мудацким обществом, не испытывая ни на секунду угрызений совести.       — Ты издеваешься надо мной, да?       Даже головы не повернула, так и продолжила пялиться в стол, только вот даже отсюда почувствовал, как напряглась спиной и плечами, пальцы превратились в когти — еще чуть-чуть и оставит пять глубоких длинных борозд на столешнице. А мне даже хотелось, чтобы она это сделала. Такое вот своеобразное разрешение подойти и врезать ей по голове со всей дури, чтобы звон аж снаружи слышался.       — Я просто спросила.       Почувствовал, как кровь прилила к голове, сразу стало невыносимо жарко, душно, скалился, шумно вдыхая сквозь зубы. Дернул воротник, напарываясь подушечками пальцев на иголки и почти не чувствуя боли. Сколько раз чертова Джилл пихала мне в сумку таблетки от давления, но я же не такой, я же молодой, зачем таблетки! И правда, пусть хватит удар прям при этой ебаной суке, хоть раз в жизни мечта Ады сбудется — я сдохну.       — Просто спросила?! В прошлый раз тоже только спросила! А я тебе поверил, я тебе…       — Я! Я! Я! — швырнула в меня карандаш, но я увернулся, он попал в плечо, хотя уверен — Ада метила прямо в глаз. — Не много ли «я», Марк, а?!       Не понял даже то ли Ада ко мне рванулась, намереваясь дать по яйцам, то ли я шагнул вперед, чтобы ее придушить. Только вот вдруг — раз, и она стоит совсем близко, почти впритык. Я чувствовал лавандовый запах ее волос и неожиданно понял, что так ее ненавижу, всей душой терпеть не могу. Сука. Каждую нашу встречу красной волнистый линией подчеркивала, какая я мразь. Раньше бы все закончилось сексом, а теперь… Заорал ей прямо в лицо, злорадно наблюдая как от неожиданно вцепилась в юбку, комкая ее:       — В самый, блядь, раз!       — Ах, простите! — даже на каблуках не была одного со мной роста, поэтому злобно щерилась снизу, крича так старательно, словно стараясь словами плюнуть мне в лицо. Засунул трясущиеся руки в карманы брюк, чтобы не дать ей по роже. — А ты меня не бросал?! Переспал, обозвал шлюхой и выгнал! — Да, это было хорошо, до сих пор помню выражения ее лица: оно меня греет бессонными ночами, когда до бесконечности прокручиваю, как протыкала меня будто бабочку шпильками насквозь. Иногда вижу такое же лицо у Джилл, когда не выдерживаю и начинаю говорить то, что думаю. Тупое отчаяние. Как у подыхающего на трассе оленя. — Это нормально?! А потом извинился, опять переспал и снова выгнал!       — А я не виноват, ты настолько тупая, что второй раз повелась! — хотелось сказать что-то такое, чтобы ей физически плохо стало, но в голову лезла одна банальщина, совершенно не отражающее блядское напряжение внутри, из-за которого тряслись руки и за грудиной пульсировало, не давая нормально вздохнуть.       — Я себе потом все руки исполосовала…. — Ага. Ну да. Помню, что «шлюха» было написано на предплечье. И ванну кровью залитую помню.       — Чего ж не горло-то, раз так страдала?! Посмотрите, какая мнительность, шлюхой ее обозвали!       Злые слезы, еще немного и зарыдает в голос, но пока сдерживалась, сжимая зубы так сильно, что проступали желваки. Точно знал, если Ада расплачется, мне тут же станет легче, как будто выиграю гонку, меня отпустит, станет хорошо минут на тридцать, а потом снова и опять, и опять…       — Ты конченный мудак! — толкнула меня в грудь изо всех сил, но я даже не пошевелился. Из принципа. Хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока голова не оторвется. А в памяти оказывается все так близко — вот она улыбается мне, только мне, и я так счастлив, кажется, еще немного и смогу сделать что-то чудесное, появляется чувство похожее на… веру, а потом раз и все. Она и Эд на старом рефрежераторе.       — Зато ты святая. Только вот трахалась с Эдом, а так все в порядке, — что я делал после? После того, как это увидел? Не могу вспомнить, скорее всего, пьяный плакал в тупике за баром.       — Ты смылся в свой колледж! Плевать ты на меня хотел! А я сидела в Боу, в квартире со своим папашей алкоголиком, который мне сломал руку, и матерью, которая меня ненавидела! — конечно, она права. Я смылся подальше от отчима как только смог, да и то слишком затянул. И конечно, мы не встречались после того, как ее отец отделал нас обоих. Но почему и через двадцать лет это как плевок в лицо?       — Очень сочувствую, сладенькая! — Ее так перекосило от слова «сладенькая», что невольно подумал об инсульте. — Зато потом ты утешилась под Чарльзом! Который был моим лучшим другом, кстати!       Единственным. И самым говенным за всю жизнь, как оказалось. Который жрал таблетки, как не в себя, а потом бился в судорогах.       — А, ну раз так, спешу тебя порадовать! Чарли последние пару месяцев утешает другую шлюху! Все, я вышла в тираж!       Резко отвернулась, подошла к столу и начала с показным спокойствием собирать в папку эскизы. У нее тряслись руки. Я открыл рот, постоял так немного, почувствовал себя конченным идиотом и захлопнул его.       У Чарли всегда были проблемы с бабами. Они бежали от него даже быстрее, чем от меня. Потому что он эгоцентричный маменькин мудак, который в один прекрасный день решил, что родился с золотой ложкой во рту. Я почему-то был уверен, что он вцепится в Аду и будет пить из нее соки, пока кто-то из них не сдохнет. А тут на тебе. Разрыв шаблона. И ведь она плачет по нему. Неужели она его любит? Наверное. Ведь в конце концов она выбрала Чарльза, не меня. Два раза подряд. Первый раз ушла после художественной резьбы на предплечье, а во второй еще и в лицо плюнула, сказав, что я абсолютно такой же. Чувствовал ли я себя плохо? Нет, я скорее чувствовал, что умер, а потом воскрес от пинков Джилл по ребрам. Она считает, что спасла меня. Может и так. Но мне всегда хочется умереть, просто иногда чуть больше, иногда чуть меньше, а когда кто-то лезет в этот бесконечный диалог, начинает выстегивать так сильно, что аж руки трясутся.       — Мне жаль, — подошел к ней со спины, прижимаясь всем телом. Невозможно горячая, и все те же духи, что и годы назад — они называются так смешно, что-то вроде «зеленый чай»; уткнулся носом в шею и почувствовал себя как? Хорошо, очень хорошо. Блядь. Открыл глаза. Закрыл глаза. Еще раз открыл. Потряс головой. Даже во рту пересохло. — Чарли всегда был знатным мудаком.       — Угу, — быстро обернулась, скользнув по мне взглядом. Она же не может прочесть мысли, правда? Как же она меня достала своим существованием, тем, что заставляет чувствовать…       Ада уже открыла рот, чтобы, видимо, изречь очередную херову претензию, но я успел первым:       — У нас ничего не получится. Я больше не хочу, я очень…       Дверь распахнулась так неожиданно, что я чуть не заорал в голос. Оказывается мы все еще в реальности, еще существуем, и я, и Ада, которая осклабилась в сторону гейчика с такой ненавистью, что еще немного, и его бы в мешке выносили. Жаль, что не провалились в черную дыру безвременья — не пришлось бы нести ответственность за то, что сказал несколько минут назад.       — Грегори, ты умеешь стучать? — такой нарочито хамский тон, как несчастный пидарок ее терпит? И зачем вообще терпеть бабу, если она тебя как баба не интересует? Вообще негр-гей — особый шик, наверное, он мог бы Брендану в лицо плюнуть, не опасаясь быть уволенным. Хотя…       — Джина отказывается надевать платье, — у него так бегали глаза, будто уже с трудом сдерживал внутреннюю панику.       — Откуда у этой коровы столько самомнения?! — Ада бросила на стол несчастную папку и вытерла руки о подол платья, сделав такое лицо, словно вляпалась во что-то мерзкое. Это она конечно берет на себя лишнего. Мне вот с Джиной еще целоваться, страсть изображать и все такое. Хотя хуже того поцелуя в «Веласкесе» ничего быть не может. Джина-то хотя бы женщина… — Ладно, Марк, — я задумчиво кивнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не передернуть плечами от воспоминаний. — Мне пора идти. — она зачем-то нырнула под стол, пошарила в своей сумке и вынырнула с… О, нет. Нетнетнетнет. — С прошедшим тебя.       Китс. Идеальный формат для сборника стихов, так удобно ложится в руки. Светло-синяя обложка. 1920-е.       Знала ли Ада, что я люблю Китса? Да, конечно.       Знала ли Ада, что когда рассказывал ей об этом, любил ее намного больше, чем вообще способен любить? Нет. Конечно нет.       Будто лентою шелка       Робко ветер играет       Прядью твои волос.       Жаль, что она и про это не знает.       Уже успела уйти, наорать на Грегори и наверное уже прыгала вокруг Джины, а я все стоял и смотрел на книгу в руках.       Так плохо мне уже давно не было.