(Не) должен был

      Лязгающий режущий звук металлической ложки, бьющейся о стеклянные стенки прозрачного стакана, заставляет Изуку выйти из небытия, неосознанным взглядом осматриваясь вокруг. Жилистая рука с потрескавшейся высохшей кожей протягивает Мидории стакан с белой пенящейся жидкостью, молча предлагая выпить. Сделав глоток, поморщившись, Изуку, криво улыбаясь, благодарит медсестру, на что старуха отвечает лишь жалостливой морщинистой улыбкой. Голова кружится, вынуждая глаза видеть разъедающие пространство черные точки, давящие на капилляры и затылочную область мозга. Кажется, что сейчас вновь стошнит, но Изуку пытается натянуть мужественную гримасу, выходя из медицинского кабинета. Озабочено смотрящая на него Урарака недоумевающе наклоняет голову вправо, молча спрашивая: «ну, как ты?». Неуверенно отмахнувшись, Изуку так же немо отвечает: «в норме».       Генетика, да и природа в целом, любят издеваться. Если мыслить с точки зрения креационизма, то Изуку был уверен, что Бог явно обделен чувством юмора, если считает потешным такое неравенство между людьми. Мир буквально дихотомически делился на тех, кто имеет, и тех, кого имеют. Беты не шли в счёт, ибо их существование почему-то большинство людей просто игнорировало. И если кто-либо хоть раз заикнется, что никакой судьбы нет, что фатализм — выдумка чистой воды, то Мидория лишь рассмеется, устало махнув рукой в сторону невежды. Навешанные ярлыки альф и омег в корне меняли суть существования и образ жизни как тех, так и других. Но если одни в тяжелые периоды могли справиться с недугом самостоятельно рукой, то Изуку…       Изуку должен был глотать противные таблетки с привкусом сена, запивая их вонючей ржавой водой из чайника, умирающего от нарывов накипи. Каждый месяц Мидория был вынужден проходить десятый круг ада, включая в свой рацион белую пригоршню, выслушивая тяжелые сочувственные вздохи матери за завтраком. Кажется, таблетки ни черта не помогали, но психологически казалось, будто белое плацебо дает какое-то несуществующее облегчение, пускай и на пару часов. У Мидории не было привилегии на отсутствие в академии, из-за чего Изуку с тяжелым сердцем тащился в вонючем метро, слыша, как в рюкзаке в боковом кармане шуршат серебристые пластинки с упакованным в них лекарством. «Какой-то явный идиот придумал все это», — в сердцах однажды вскрикивает Изуку, будучи однажды дома наедине с книгой о происхождении альф, омег и прочих прикладных мелочах. Но против мира не попрешь, и Мидория, шмыгая носом, уже в четвертый раз за день подходит к тоскливо свистящему на плите чайнику, выключая тот, наливая в стакан воды, дабы закинуться очередной порцией бездействующего лекарства.       Изуку должен был лежать на кровати ночью с явным ощущением того, как живот будто давят изнутри чем-то острым, подпирая кишки, заставляя те истошно ныть, от чего Мидория дергается, жмурится, пытаясь хоть как-то отвлечься от боли. Ноги сводит от натянутых нервов, Изуку чувствует отвратительно неприятное влажное нижнее белье, от чего хочется проблеваться. Настолько мерзко от себя и от того, что Господь Бог решил пошутить именно над ним. Изуку несильно ударяет себя по лицу, чувствуя накатывающую на него истерику. Нельзя шуметь и будить мать своими рыданиями, а то потом не отделаешься от двухчасового монолога о том, что и омегам живется вполне себе неплохо. Все это воспринималось как пустословное утешение, не более.       Изуку должен был видеть галлюцинации в едва освещаемой ночью комнате. Не только видеть, а еще и осязать. Чувствовать, как сзади кто-то будто кладет ему тяжелые руки на талию, слегка надавливая, обнимая. И не более. От этого несуществующего тепла и заботы становилось только хуже, из-за чего Изуку лишь захлебывался в беззвучном рыдании, умоляя мнимое существо не покидать его. Но то уходило сразу же, как только Изуку утопал в беспокойном сне, даря на утро Мидории адскую головную боль.       Изуку должен был найти своего альфу. По крайней мере, эти слова он воспринял как должное после того, как Инко активно начала настаивать на этом, напоминая буквально ежедневно. Кажется, мать даже смирилась с тем фактом, что её сыну придётся быть в гомосексуальных отношениях. Но если бы Мидория только знал, кто его альфа, тогда, наверное, было бы легче. Эти запахи, которые в ширпотребных романах обожают размусоливать недотраханные писатели, для омег больше походили на тяжелую вонь аммиака. Тот самый прекрасный, раздирающий носоглотку нашатырный спирт, заставляющий мозг нехотя будоражиться. Заставляющий кости ныть, скручивающий жилы в толстый болезненный узел. Россказни о том, что омеги чувствуют благоухающий запах, исходящий от альф, откровенно потешили Изуку, заставляя нервно усмехаться. Либо едва пропитанный аммиаком кислород, либо приложенная вплотную к носу вата с нашатырным спиртом. Вот и вся разница между запахами альф.       Изуку должен был принять иронию судьбы как должное. Из всех существующих людей на земле его альфой оказался не кто иной, как невротик Катсуки Бакуго. С дрожью в теле и с кислой улыбкой Изуку порой представлял по ночам, как привычно безумно оскалившийся Каччан дерёт очередную течную омегу, сипло и ехидно издеваясь. Это в его стиле, в его манере. Впрочем, от правды Изуку не был особо далёк.       Изуку должен был смириться со своей биологической особенностью. Но за три года он этого так и не сделал. Трудно представить гипотетически нового Символа Мира, который ежемесячно изнывает от спазматической боли, скуля, как девчонка. Мидория не мог понять, из-за чего его и без того забитую разношерстными мыслями голову одолевала нешуточная тревога по поводу собственного будущего.       Изуку должен был сидеть напротив унитаза, стирая колени о холодную кафельную плитку. Порой Мидории становилось настолько дурно от ломки, что его выворачивало наизнанку. Уши закладывало, вены на руках ныли от высокого давления. Ощущение очередного позыва рвоты заставило Изуку истерически дернуться, вытянув голову вперед. Мерзопакостная жижа смешалась с тухлой туалетной водой. Сморгнув слезы, Мидория ощущал, как гортань саднит из-за блевотины, чувствует, как противно содрано верхнее нёбо. Упершись головой о холодный край унитаза, обессиленно свесив руки, Изуку, создавая образ проблеванного алкоголика, пустым взглядом смотрит на размывающиеся перед глазами обои. Алкоголик, наркоман, омега. Какая разница. Все зависимы. Кто от пойла, кто от шприца, а кто от человека. Исходный ущерб равнозначный. Омега — не приговор. Омега — неизлечимый диагноз.       Изуку должен был отказаться еще в первый раз, когда Катсуки зажал его в углу коридора, пристально наблюдая за дрожащим Мидорией. Устало закатив глаза, презрительно ухмыльнувшись, Катсуки спрашивает только: «здесь или потом?». Изуку одними губами отвечает: «потом», отворачивая красные заплаканные глаза. Ему противно, стыдно, мерзко от своего существования. Ему не хочется подставлять задницу под зажранного высокомерного альфу. Но Изуку никто не спрашивает. Ему лишь предлагают выбор: отмучаться и жить оставшийся месяц с хвостиком спокойно или же продолжать биться головой о фарфоровый край белого и холодного, захлебываясь в рвоте, спазмах и галлюцинациях.       Изуку должен был предположить, что ничем хорошим это не кончится. Теперь бредовые галлюцинации стали еще более осознанными. Мидория буквально каждым нервом чувствовал, как Катсуки вжимается ему в спину, обнимая за грудь, теплым сбивчивым дыханием посапывая в шею. Становилось тошно, просыпалась противная жалость к самому себе, и Мидория вновь брёл на кухню за таблетками. А после наслаждался отражением своего кривого лица в загаженной воде унитаза.       Изуку должен был сказать, что ему не нравится, что ему противно и мерзко. Но, будучи уверенным, что Катсуки чужое мнение совершенно не интересует, Мидория стискивает зубы, жмурится, игнорируя внутренний протест. Ему не больно, неприятно, но не больно. Уже, казалось бы, привычное и обыденное чувство тошноты и собственного омерзения вновь топит Изуку в чёрных точках перед глазами и мутном восприятии, заставляя пугливо дышать через раз. Катсуки плевать, он даже не обращает внимания на скулящего от тоски и отвращения Деку. Надавив Изуку на поясницу, заставив Мидорию сильнее прогнуться в спине, Катсуки безынтересно продолжает трахать Деку в его тощую задницу. У Бакуго нет ломки, нет тошноты и ежедневного приема лекарств, нет спазмов в мышцах и головокружения. Бакуго хорошо, Бакуго повезло, Бакуго любит Господь Бог, подарив остервенелому ребёнку статус альфы, отгородив от физических и психологических ежемесячных недугов. Катсуки же просто принял это как должное, ни на секунду не задумываясь о том, как бы повернулась его жизнь, будь он омегой. Да и ни к чему об этом думать. Мозолистыми ладонями Катсуки по-хозяйски проводит по плечам Деку, замечая легкую россыпь веснушек, еле заметные подростковые прыщи, вдоль лопаток идут выделяющиеся рубцы, символизирующие бестолковость Изуку. До боли и тихого хрипа надавливая шершавыми подушечками пальцев на шею Деку, Катсуки заставляет того зарыться лицом в подушку, спрятаться и не показывать своей уродливой морды.       Катсуки не должен был трахать Деку вместо той самой омежной девицы, которая всем видом демонстрировала доступность. Как же будет неприятно узнать мамочке, что её ненаглядный сын любит в свободное время драть щуплых мальчиков под хвост? Что скажет папа? А однокурсники? Вряд ли одобрят. От этого Катсуки злится, быстрее двигаясь в хныкающем Деку, уже не чувствуя разницы между удовольствием и мерзостью. Катсуки все равно. Катсуки хорошо, ибо он может отделаться обычной дрочкой в период обострения, а Деку нет. Деку вынужден становиться откровенной дыркой, подаваясь всем и вся, лишь бы взяли. Катсуки тошнит. Выворачивает от пошлости и низости, от всей этой глупой системы, которую придумал для них всевышний. Неудачная шутка. Когда в очередной раз Деку просит (а именно молчаливо и упрямо смотрит) его поиметь, Катсуки хочет его ударить со всей силы по лицу, плюнуть и уйти. Не должно было быть все так. Сейчас Катсуки должен был развлекаться с пышногрудой красавицей, время от времени беря ту силой или по обоюдному желанию. Он не должен ебать одиозного Деку, который подается бедрами навстречу Каччану, по-блядски закусывая нижнюю губу. А кто виноват в таком раскладе? Природа, судьба, Господь Бог, но не Катсуки. И, как бы трудно это не было признавать, Деку тоже не виновен.       Катсуки не должен был заниматься сексом с Деку на родительской кровати, ибо когда мать внезапно решает вернуться домой пораньше, у Бакуго младшего внизу живота все ублюдочно сворачивается, и точно не от умопомрачительного оргазма. Начинается скандал, истерики и красное до кончиков ушей лицо Деку. «Я думала, Изуку-кун такой хороший мальчик. Это вина твоего инфантильного отца, что у него сын голубой. Так еще и друзей совращаешь», — брызжа слюной, визжит мать, сидя за кухонным столом. Сидя напротив, Катсуки скучающе смотрит на мутный чай в чашке, игнорируя вопли матери и разочарованный взгляд отца. «Мы-то думали, что будем внуков нянчить, а ты с друзьями забавляешься!», — не унимается мать, опирается на поверхность стола, приподнимается, нависая над сыном, бестолково грозно смотря на того. Отец пытается что-то произнести, но замирает, молча скрестив руки на груди. «Тебя ебёт, кого я ебу?», — кисло улыбнувшись, бросает Катсуки, за что получает оплеуху по лицу. Выслушав тираду о том, как мать разочарована в сыне, как ей стыдно, какое он позорище, Катсуки, чувствуя, как нервы начинают сдавать, выходит из-за стола, молча поднимаясь к себе в комнату. На оскорбления и верещания за спиной Катсуки в полный голос шлёт всех нахуй.       Катсуки не должен был вновь возвращаться к Деку, но природа берёт свое. Как там любили говорить влюблённые девочки? «Он нашёл своего истинного». Наверное, это было действительно так, да только Бакуго это особо не волнует. Прячась в туалетной кабинке после учёбы Катсуки с отсутствующе-скучающим видом наблюдает за тем, как сидящий перед ним на коленях Изуку пытается отсосать, видимо, пользуясь опытом из просмотренного порно. Получается паршиво, и Катсуки это раздражает, из-за чего, резко схватив и без того страдающего Мидорию за волосы, Бакуго заставляет Изуку буквально подавиться членом до слёз на глазах. Унижающе кончив заплаканному Деку на лицо, Катсуки как-то разочаровано улыбается, застегивая ширинку. Позорище.       Катсуки не должен был идти на поводу у инстинктов, завалив Деку в запертом изнутри классе во время дежурства. Как и полагается неказистому омеге, Изуку был весь влажный внизу. Его явно ломало, но с наигранной геройской миной Мидория пытался не подавать виду, лишь потешно морщась после каждого неловкого касания Катсуки. Холодный кафельный пол давит на позвоночник, Изуку ощущает глухую боль в затылке. «Если кто-нибудь зайдет и увидит?», — боязливо спрашивает Изуку, стеснительно наблюдая за тем, как Катсуки стягивает с него бельё. «Дверь заперта, идиот», — огрызается Катсуки, с явной неприязнью наблюдая за лежащим перед ним Изуку. Кажется, из задницы Деку течёт нечто наподобие смазки, Катсуки никогда особо не интересовался особенностями омег. Знал только, что с девками происходит нечто похожее при возбуждении. Катсуки осознает лишь одно. Факт течки ему отвратителен. Мидория больше похож на течную псину в период весеннего бешенства, чем на человека. С горем и тяжестью на сердце, Катсуки понимает, что сейчас он точно такое же животное. Расстегивая рубашку Деку, Катсуки, толкнувшись во влажный проход, руками блуждает по груди Изуку, сминая ту, что получается, разумеется, с трудом. «У телок сиськи лучше», — подмечает Катсуки, в голове пытаясь прикинуть плюсы и минусы жизни педика. А Деку без разницы, он, кажется, чуть ли не с пеной у рта трётся спиной о пол, пытаясь невнятным мычанием заставить Катсуки двигаться быстрее. Стиснув пальцами набухший сосок Изуку, Катсуки довольно подмечает, что это нравится как бабам, так и бесполезному Деку, который сипло стонет, подаваясь телом навстречу касаниям. «Только не кончай внутрь», — хрипло просит Изуку, нетерпеливо надрачивая собственный член, желая быстрее кончить и разойтись с Катсуки, забыв это позорище до следующей ломки. Ехидно ухмыльнувшись, Катсуки резко выходит из Изуку, рывком поднимая Деку с пола, усаживая того на колени, заставляя уткнуться лицом в член. Без слов понимая, что от него требуют, Мидория неловко несколько раз обводит языком уздечку, вбирает головку в рот, сделав пару незамысловатых движений головой, после чего сглатывает. Будущий герой номер один — хуесос. Именно об этом думает Изуку после того, как тошнотворно мерзкая сперма попадает в горло. Катсуки думает, что все было бы легче, не имей мир фаталистической структуры.       Изуку с ним соглашается.       Изуку должен жрать таблетки, блевать у унитаза и ловить галлюцинации. Катсуки должен был оставить все, как есть, не трогая и без того ущербного Деку. Должен был плодить детей на счастье матери, а не в тайне от всех ебать Деку в мотеле. — Я тебя так, блять, ненавижу, — сипит Катсуки, со всей дури вдалбливаясь в выгибающегося Деку. — Я тебя так люблю, — слёзно шепчет Изуку, понимая, что для Каччана он ничто иное, как способ самоудовлетворения.       Лязгающий режущий звук металлической ложки, бьющейся о стеклянные стенки прозрачного стакана, заставляет Изуку выйти из небытия. Мидория уже и не помнит, как он жил до этого без таблеток и привкуса рвоты пару раз в месяц.