Сюрприз

Петербург смутно почувствовал сквозь сон нечто вроде прикосновения. Впрочем, спал он всегда крепко, и ощущение ему не помешало. Мозг даже не счел нужным оценить произошедшее – зачем, если вероятнее всего это просто пошевелился спящий рядом Москва. Медленно начала разворачиваться картина очередного сна… И тут его с силой встряхнули. Следом почти у самого уха с невозмутимой ласковостью раздалось голосом Михаила: - Доброе утро, Петенька. - Ммм… - не раскрывая глаз, Питер с протестующим стоном сгреб Москву в охапку и продолжил спать. Миша, покорно понежившись в его объятиях некоторое время, с деликатным упорством выбрался из кольца рук и снова затормошил его: - Полшестого, Петя! «Вот неугомонный», - со вздохом подумал Петербург, вновь вслепую протягивая руки к чересчур энергичному по утрам Москве. Ладони легли как-то… неясно. Он провел ими выше, слушая вполуха, что давно пора вставать, коснулся выпирающих косточек и осознал, что, во-первых, держит руки чуть ниже пояса, а во-вторых, Миша над ним стоит на коленях, чтобы одновременно и удобно было трясти его за плечи, и не давить весом. Осознав, что в таком положении на ощупь неожиданный маневр не удастся (он просто не попадет), Петр все-таки приоткрыл глаза и, щурясь от сонной рези, внезапно запустил руки Москве под рубашку и быстро прошелся щекоткой по ребрам. Михаил возмущенно вскрикнул и, давя невольное хихиканье, изворачиваясь, сам припал к его груди в попытке прекратить вероломное посягательство. Питер, и не думая убирать рук из-под рубашки, снова его обнял и, примирительно чмокнув в висок, удовлетворенно постановил, закрывая глаза: - Спим. Обычно после подобного приема Миша в ответ ворчал что-то о коварстве и злоупотреблении положением, но, тем не менее, устраивался в новой позе удобней. Петр, балансируя на грани между явью и дремой, с улыбкой слушал и охотно соглашался со всеми обвинениями – те были чем серьезней по форме, тем забавней – а после интересовался, как же он может искупить свои страшные прегрешения. Москва был умеренно консервативен: «Проявите находчивость, Петр Петрович». Петербург, проявляя находчивость, азартно избегал банальных решений и повторений даже в мелочах. Однако на этот раз Михаил не стал предъявлять претензий и только фыркнул: - Опоздаешь. Питер вдруг осознал, почему Москва столь настойчиво его тормошил ни свет ни заря: он ему вчера не сказал! Совсем забыл с этим внесением поправок в новый закон… Вот Миша, не зная, и будил. Он ведь сам просил: «Как встанешь, меня тоже буди. Только тормоши посильнее, не то не проснусь. И не отставай, пока вставать не начну… нет, лучше пока не поднимусь одеваться». - Спасибо, что разбудил, - поспешил Петр исправить оплошность, - однако больше в этом нет необходимости. - Неужто думские, европейские и персидские дела так сбавили обороты, что уже и работы для нашей столицы по утрам нет? – вкрадчиво поинтересовался Михаил, приподнявшись на локтях. Петербург открыл глаза и оказался почти нос к носу с Москвой. Миша чуть склонил голову набок, дожидаясь ответа. Петр потянулся убрать упавшую ему на скулу прядь. - Не в этом дело, - возразил он, - но… Да, в сущности верно. Михаил вскинул бровь. Взор затвердел, отчего глаза стали напоминать редчайшие зеленые сапфиры. Петр ответил прямым, спокойным взглядом. Москва хмыкнул. - Не хочу показаться мнительным, - бархат в его голосе скручивался в тугую удавку, - но есть у меня ощущение, что что-то мне не договаривают. И мне оно не нравится. - Я сказал тебе правду, - заверил Питер, убирая прядь Михаилу за ухо. - Без сомнений, - мурлыкнул Москва, - но детали, Петя, детали. Петербург задумался, стоит ли раскрыть все раньше времени во имя Мишиного спокойствия, или любопытства тут все же больше, чем недовольства, и можно убедить Москву потерпеть. - Это сюрприз. Михаил пытливо прищурился: - И сколько ждать? - До вечера, - ответил Петр. Москва усмехнулся: - Сначала за нос меня водили целых два месяца, а теперь ожиданием решили истомить, Петр Петрович? Я негодую. Петербург про себя вздохнул: похоже, без жертв все-таки не обойтись. Надо было лучше подумать о подаче. - Могу вам скрасить ожидание, Михаил Иванович, - предложил он. – По крайней мере, раннее утро. - Нет уж, лежите, - беззлобно фыркнул Михаил, плавно скользнул назад и заявил, сев: - Я с Помпачкой гулять пойду. - Приятной прогулки, - с облегчением пожелал Питер. Москва кивнул, потягиваясь, и бодро соскочил с постели. Спустя несколько минут до Петра донеслось, как звонко тявкнула его болонка. После все стихло, а может быть, заснул он. Они несколько раз встретились позже – утром в одном из коридоров дворца, затем в приемной премьер-министра, желавшего получить от Михаила подробную справку о каких-то московских делах, а также за обедом. Несмотря на то, что в глазах Москвы так и плескалось прекрасно видимое Петру любопытство напополам с нетерпением, он ни словом не помянул утренний разговор и не пытался узнать, что же за сюрприз ему приготовлен. Зато вечером, едва Петербург появился дома, тотчас поинтересовался: - Ну, и что же? - Не спеши переодеваться, - предупредил Питер, - нас ждет небольшой променад до места. - Интригуете, Петр Петрович, - Москва стряхнул с рукава мундира невидимую пылинку. – Смею надеяться, не поведете с завязанными глазами, как к Троицкому мосту? Я согласился токмо по причине вашего двухсотлетия, - предупредил он. - Не беспокойтесь, я не намерен утомлять вас повторениями, - заверил Петербург, борясь с улыбкой: может, Михаил и согласился исключительно из-за «каприза юбиляра», только забавляло его это маленькое приключение совершенно искренне. Отдав распоряжения по поводу ужина, они неспешно пошли вдоль канала. - Куда мы идем? – спросил Москва, взглянув на него. - Ты же любишь загадки? – заметил Петр и предложил: - Попробуй угадать. - В загадках, как и в задачах, всегда есть условия, - возразил Михаил. - Ты прекрасно меня знаешь, - напомнил Петербург. – Чем не условия? Михаил, хмыкнув, некоторое время задумчиво разглядывал набережную, а затем принялся гадать. Делал он это, называя ближайшие адреса, куда они могли направляться. Правда, представления о близости у него были московско-каретные, поэтому он ничтоже сумнящеся называл места, путь до которых занял бы не один час. Петр после каждого «Мимо, Миша, мимо» разъяснял тонкости своей географии. За беседой время прошло незаметно. - Гараж? – удивился Москва. - Именно, - подтвердил Петербург. – Это сюда я отправлялся по утрам. Михаил, слегка ушедший вперед меж рядами машин императорской фамилии, обернулся: - Зачем? - Учился водить, - сообщил Петр и, поравнявшись, мягко развернул его за плечи к новенькому ландоле, лаково поблескивающему черными боками. – Это «Руссо-Балт» Константина Константиновича. Он разрешил мне пользоваться его авто и водителем. - Но водитель должен был быть к услугам великого князя, - понял Москва. – Поэтому ты брал уроки так рано? - Не мог же я тратить на это вечера, - заметил Петр. Когда Москва приезжал, каждая из вечерних минут была драгоценна. Пусть с улучшением их отношений Михаилу перестало быть противно пребывание на невских берегах – при должном старании его даже можно было уговорить на осенний или зимний визит – он все еще был губернским городом и не мог быть рядом всегда. Хоть им благоволил, кажется, самый ход человеческого прогресса с его поездами, телеграфными и телефонными линиями, разлук и томительного ожидания было не избежать. О, как он порой завидовал Буде и Пешту!.. - Как это в твоем духе, Петя: увлечься предметом настолько, чтобы освоить в совершенстве, - произнес Москва, - теоретически и практически. - Да, мне страшно нравятся автомобили, - согласился Петербург, - но главной целью было не это. Хочу покататься с тобой. Только с тобой. Михаил улыбнулся: - Так чего же мы ждем? Благожелательная невозмутимость, однако, покинула его, стоило Петру завести двигатель. - Сомневаетесь в моей способности совладать с авто, Михаил Иванович? – поддел он настороженно замершего Москву. - Удивляюсь, Петенька, - невинно ответил Михаил. – В первый раз все так диковинно. - Первый? – изумившись, Питер даже задержал руку на рычаге. - Как-то не доводилось раньше, - пожал плечами Москва и с интересом покосился на рычаг: - Ты всю дорогу будешь держать этот набалдашник? А как тогда рулить? Одной рукой? Петр, опомнившись, оставил в покое рычаг и осторожно, чтобы не задеть неосмотрительных зевак, глазеющих на редкий даже в столице транспорт, выехал на улицу. Только после этого он возобновил разговор. - Но послушай, автомобили ведь появились давно. - Ах, Петя, разве четверть века – это давно? – благодушно отозвался Михаил, глядя, как проплывают мимо, словно на огромной панораме, дома и прохожие. - Если считать паровые машины, то не четверть, а столетие, - возразил Петр. Тема давно и глубоко его интересовала. - Пусть столетие, - покладисто исправился Москва, - но разве век – это давность?.. Задай Москва подобный вопрос столетие назад, Петербург бы, пожалуй, оскорбился – здесь сквозил уж слишком явный намек на возраст и ощущение времени. Однако сейчас ему было, чем крыть. - А ты вспомни, с чего начал день сегодня, и как начинал сто лет назад, - предложил он, - и скажи, долгий это срок или малый. Краем глаза он увидел, как Михаил на мгновение запрокинул голову, засмеявшись. - Остроумно, - оценил он, снова повернувшись к Петру. – Только, четверть века или век, меня устраивал мой экипаж. - Удивительная ты личность, - хмыкнул Петербург. – Я как у Нижнего Новгорода в гостях автомобиль увидел на выставке, так все мечтал, что однажды сам окажусь водителем, - он с невольной сентиментальностью сжал пальцы, чтобы сильнее почувствовать в руках руль. – А тебе даже не было любопытно? - Меня вообще не было на той выставке, - напомнил Москва и зачем-то посмотрел себе под ноги, когда подвернулся под колеса и стукнул по днищу камешек. - А после выставки? – возразил Питер. – Это же так интересно. Механизм, который полностью подчинен человеку: не понесет, как лошадь, не устанет… - И полностью равнодушен, - фыркнул Михаил. – Лошадь тянется к ласке, знает хозяина. У ее бока согреться можно. Она с поля боя вынесет. А механизм? С ним даже поговорить не о чем. - От общения с самоваром тебя это не удерживает, - улыбнулся Петр, вспомнив Мишино: «Ну, что ты на меня сипишь? Я и так уже понял, что в тебе вода кончилась». Москва покосился на него с категорическим неодобрением, но лекции о принципиальной разнице между самоваром и автомобилем не последовало: впереди растопырились на пол-улицы две телеги, и владельцы, ругаясь друг с другом и помешавшим им чем-то извозчиком, и не думали освободить дорогу. Открытый промежуток был узок, но Петербург, недолго думая, ловко обогнул препятствие, проехав почти вплотную. - Однако, - впечатлено выдохнул Михаил. - И у равнодушного механизма есть свои достоинства, - доброжелательно заметил Питер. – Вот, к примеру, этот «Руссо-Балт». Модель К-12/20. Это значит, что расчетная мощность двигателя – двенадцать лошадиных сил, а максимальная двадцать… Он вспомнил, что механика не интересует Москву так, как, например, естественные науки, и решил не утомлять его техническими деталями. - Иными словами, это много быстрее, чем тройка, и притом управление тоньше, - заключил он. Москва, собиравшийся кивнуть, встрепенулся: - Тройка ведь не быстротой ценна. - А чем? – спросил Петр, осененный идеей, и не повернул, чтобы продолжить путь по живописным проспектам, а повез через окраинные кварталы. Здесь улицы были ýже, здания подступали ближе, стесняя тротуар, поэтому ворчание мотора не разливалось в стороны, а лилось в салон. Чтобы перекрыть этот шум, не крича, Мише пришлось придвинуться и почти лечь ему на плечо. - Тройка хороша тем, что сядешь в повозку, - объяснял он, - а она понесет тебя так, что снежные брызги из-под полозьев полетят. Или пыль сзади столбом вставать будет и тянуться длиннее, чем шлейф у императрицы. И ты мчишься, так что только шапку и держи, и все вокруг тоже мчится – улицы как картинки, фонари фотовспышками. На лицах успеваешь лишь что-то одно выхватить – глаза, улыбку, кудри из-под платка, брови под фуражкой, варежку у носа… А потом вдруг как выбросит за заставу, как разбежится вокруг разнотравье – сплошной мед! Или лес, это смотря где. Тогда смолами пахнуть будет. Но это не важно, - нетерпеливо махнул он ладонью и подался к Петру ближе. – Самое главное в свободе. Пока тройка тебя везет, ты будто бы даже не сидишь там, на ухабах не подскакиваешь, на поворотах тебя к стенке не сдвигает… Тебя словно какая-то сила подхватила и несет на крылах, ты земли-то и не чувствуешь. Какие там дома-мостовые-заставы, сады-огороды-лавки, людей тьма тьмущая… Ты сам у себя, и весь – чистый восторг и буря, будто ветру брат. - Как у Гоголя: «Черт побери все»? – уточнил Петербург, приветливо кивнув постовому. - Похоже, - согласился Москва. - Так я тебе кое-что покажу, - пообещал Питер, прибавляя скорости. Михаил, услышав в его голосе больше, чем предупреждение, пытливо прищурился: - Что задумал, чертенок? - Буду побирать все, - усмехнулся Петр, - так что прижмись поближе. Автомобиль, оказавшись загородом, стал набирать скорость. Почти недвижимая летняя прохлада вдруг ожила, засвистела, захлопала, протянула шаловливые руки в салон и взметнула им волосы, затрепетала в складках одежды. Шедшая по краю тракта троица, завидев их, соскочила в траву у обочины. Молодой парень, свалив котомку с плеча, заломил шапку на затылок, с интересом глядя на диковинное зрелище. Под колесами весело шуршали и стучали друг о друга, отскакивая, мелкие камешки. А потом Питер, перехватив горящий взгляд Москвы, резко свернул с дороги на луг. Автомобиль ухнул туда, как корабль в зеленое море, и Петр не поверил ушам: Миша, на повороте прильнувший к нему в задорном испуге, восторженно вскрикнул! По обе стороны от машины зашуршали высокие травы. Стуча о подножку, осыпали их мелкими листочками и лепестками ромашки и лиловые метелки люпинов. - Ну что?! – крикнул Петербург, чуть повернув голову в сторону Михаила. – Не хуже тройки?! - Нет! – отозвался Москва, норовя поймать какую-нибудь ромашку, но сорвал в итоге верхушку люпина, недоуменно оглядев, бросил ее обратно и решительно добавил: - Лучше! К ужину они прибыли с изрядным опозданием, но никто, кроме истомившейся в ожидании угощений со стола Помпачки, об этом не жалел.