По следам из узоров

Когда они начинают расти внутри него — Жану кажется, что мир летит в пропасть. Остановить? Проще сдохнуть. Он с самого первого дня ощущает, как заживо скребутся ростки из крохотных точек щербатых семян. И нескончаемо движутся, меняются, прорастают под кожей: в костях, в лёгких, в сердце, в желудке и почках. Искать виновника уже почти норма — сутки за сутками одно и то же. Пытаться вычислить логикой, нескончаемыми размышлениями. Почти ненавидеть того, кто умудряется высадить и методично выращивать в чужом теле эту заразу. Каждый божий день высматривать взглядом, прислушиваться к ощущениям и даже к запахам тех, кого знает с кадетского корпуса. Всё глухо и пусто — их слишком много, чтобы понять. Проходит время и они растут не внутри, а снаружи порабощают тело. Заковывают в кандалы. В смыкающееся кольцо. Сперва малюсенькой точкой на солнечном сплетении, что Жан ошибочно принимает за родинку; затем расколотым надвое семенем, которое исторгает из себя тонкую чёрную ниточку ветви; а после мучительно ползёт вверх — к сердцу и горлу — другими плетениями, десятками сомкнутых наглухо бутонов и широкими листьями на полосках витиеватых стеблей. Им не хватает места внутри него. Они заполняют собой лёгкие до отказа, колются, щекочут нервы одним только фактом своего существования, и распускаются вопреки стремительно разрастающемуся желанию голыми руками оборвать каждый виток и выкорчевать из собственного нутра треклятое семя. Его выкручивает, иссушивает и раздражает это цветение. Он не знает причин. Он не знает, из-за кого именно это происходит с ним. Ощущает себя невесёлым клоуном, что заразительно-скучными шутками и придурковатыми плясками заставляет народ зевать. И совершенно не понимает, как прекратить это. Но не сдаётся, как бы противно ни становилось порой, удерживая в голове мысль — почти наставление — терпение непременно воздаётся по заслугам. Жан совершенно упускает из виду тот момент, когда начинает задерживать заинтересованный взгляд на худой, высокой фигуре Дейзи Белл чуть дольше обычного. Он ведь и на Микасу порой, как последний придурок, смотрит часто и долго — за сим остальное и не замечается вовсе. Но на сгибе локтя у Аккерман в один разочаровывающий день чернильными полосами выводится чужое имя — не его. Даже не Эрена — вот умора! С ним... с этим "не-его-именем"... Микаса постепенно становится для Жана не важнее обычного боевого товарища: есть ли смысл ей всё ещё быть особенной, если внутри него цветы растут не ради неё? Время водой утекает сквозь решето. В груди обрывается весь трепет при виде лоснящихся тёмных волос и звёздного неба в чёрных глазах; не пульсирует в венах от приятной твёрдости женского голоса; и не мажет теперь рябиновой краской щёки и уши. Вместо этого тугие перекрёстки цветочных стеблей забивают уже рот. Жан давится, плюётся, глотает и снова давится ими — это настолько невыносимо, что он почти готов засунуть руку себе в глотку и вырвать треклятые цветки. А они бесперебойно растут всюду, где могут — снаружи, внутри. Это замечается не сразу, но Дейзи Белл — бестолковый комнатный цветок, плохой солдат, медик выше всяких похвал — вдруг начинает хорошеть день от дня. И не важно, что она исхудавшая, что лицо вечно в царапинах каких-то… да и что винтиков в голове не хватает — тоже не важно. В их обстоятельствах жаловаться на того, кого подкидывает судьба — роскошь. Непозволительная. Когда не уверен, что выживешь завтра. Не знаешь, сдохнешь ли сегодня. Рад, что не откинулся вчера. Вот и найдут его — отчаянного солдата со стеклянными глазами и нераспущенными бутонами на груди, не успевшего до конца осознать, кто годами старательно выращивает в нём эту ядовитую отраву. Жан смотрит на Белл и внутри него — над веной сердечной — что-то лопается, брызжа тонким слоем непонятного. Тёплого и тягучего. У неё блёклые светлые кудри, небрежно стянутые коротким пучком на затылке, и до жути тоскливые глаза: унылые, серые, с вкраплениями колючей, холодной зелени. А ещё кожа безжизненная — меловая совсем, будто у трупа. И она подозрительно-нервно теребит на длинной шее синий платок, крепко повязанный слева тугим узлом. Цепляется за кусок ткани так, будто не хочет терять. Словно ненавидит саму мысль о том, что кто-то увидит скрытое за этой выцветавшей долгими-долгими летами тряпкой. Оплетённое сердце выстукивает по слогам её имя. Не с надеждой и упованием, но уверенно и спокойно. Потому что она из тех, кто всегда рядом. Зеркало отражает кипельно-белые лепестки, что алеют к концам. На груди небезымянный цветок наливается жизнью. Они всё ещё растут. Растут внутри него. Жан теперь понимает, кто в этом виноват.

***

Дейзи Белл обнажает перед зеркалом тело. В глазах рябит от контраста. Горло больно першит, когда она сплёвывает свою любовь, даже не листьями — целыми бутонами. Лепестки застревают в зубах. На груди не первый год красуется единственный цветок: белоснежный и алый одновременно. Тонкие росчерки гладких стеблей вьются путанными узорами на белокожей шее, скрытые старой, потрёпанной временем тканью.