Без него

Похороны прошли тихо. По-домашнему, если так вообще можно сказать о похоронах. Дождя, как в дешёвых драмах, не было. Ярко светило солнце и кое-где уже была видна молодая трава. В лицо всем собравшимся свежо дышал май. На свежей, только что накиданной земле лежал венок из живых тёмно-алых роз. Дима смотрел в одну точку, кусая губу. Серёжа запрокинул голову, глядя на небо, как будто пытаясь отыскать его силуэт в облаках. Алёна рыдала в плечо матери, прижимая дочку как можно теснее. А та вряд ли что-то понимала. И Антон бы сейчас всё отдал, чтобы оказаться на месте малышки и не осознавать. Около кладбища, на парковке, они с Димой курили в тишине. Димка — вторую сигарету, Антон — вторую пачку. Серёжа подошёл неслышно и, не говоря ни слова, вытащил одну сигарету, облокачиваясь на капот димкиной тойоты. Серёжа закурил в первый раз. Тишина поделилась на троих. Не мёртвая, светлая. Без карканья ворон, но с щебетом мелких птиц. За спиной у ребят — совсем новое кладбище, где ели и берёзы ещё просто не успели вырасти. В объятьях этого кладбища — их друг. Для Антона намного больше, чем друг. Антону говорить не хотелось не потому, что нечего было сказать. Наоборот, он хотел сказать так много, что ничего бы не вышло. Антон думал, что ему почти не больно. Похлопал парней по плечам, посадил в машину, отправил по домам. Рухнул на колени и закричал. Закричал так, будто ему вырвали сердце заживо. Закричал так, будто всю эту боль и пустоту в его грудной клетке можно выкричать, будто от воспоминаний можно избавиться, будто можно теперь каким-то фантастическим образом жить дальше. Из сторожки выглянул охранник, покачал головой и спрятался обратно. От криков, вопреки всем советам психологов, Антону легче не стало. Разве что, ушло ощущение того, что если он вдруг откроет рот, чтобы что-то сказать, его тут же разорвёт к чертям собачьим. Не оборачиваясь больше на огороженную территорию кладбища, он поднялся с колен, отряхнул брюки и уехал. В их квартире непривычно тихо. Это такая тишина, когда кажется, что вот-вот что-то случится, что всё, что было до этого — просто дурацкий плохой сон. Вот и Антону кажется, сейчас заскрежещет ключ в замочной скважине и Арс перешагнёт порог, закроет дверь и в удивлении уставится на Антона, дескать, «Что ты тут стоишь такой хмурый, как на похороны собрался?» И улыбнётся. И если днём Антон выглядел ещё не особо плохо, по крайней мере, он выглядел так, будто держится, то теперь, вечером, наедине с собой и чёртовым воображением, у него начинается настоящая истерика. Слёзы просто не могут остановиться, и он не то, чтобы пытается что-то с этим сделать. Плакать о нём совсем не стыдно. И даже если бы Антон мог выплакать всю боль, от этого вряд ли стало бы легче. Часам к трём ночи слёзы заканчиваются. Теперь парень чувствует себя совершенно пустым. Абсолютно. Он лежит прямо на полу, пялится в потолок и старается не думать, что ещё каких-то три дня назад на кровати в соседней комнате лежал человек, который говорил, что любит его так сильно, что ни одно слово мира не сможет передать это. Арс говорил, нужно чувствовать. «Ты чувствуешь, Тош?» Нет. Теперь Антон чувствует только сквозную дыру в грудине. И страх. Страх забыть всё: черты лица (он закрывает глаза, и под веками, будто выжженный на их внутренней стороне, тут же вспыхивает любимый образ), голос ( «Тош,» — зовёт тишина низким, улыбающимся голосом), запах (кажется, от подушки всё ещё едва веет его шампунем). Скоро всё это пройдёт, образ размажется по веками, тишина начнёт давить, а наволочки будут выстираны начисто. И Антон панически боится этого. Антон не хочет забывать. Он поднимается с пола и идёт на кухню. Выпивает стакан воды, стараясь не обращать внимания на маленькие записки на холодильнике, вроде: «Завтрак на третьей полке, солнце» и «Я вернусь к 6, люблю». Руки начинают сильно трястись и никакое чёртово успокоительное, проглоченное вместе с водой, не помогает. В пятом часу Антон решает, что проведёт остаток ночи в гостиной. Потому что там хоть не намного, но легче. Наверное. Ему так кажется. Но когда он заходит в комнату, ошмёток мяса, когда-то бывший сердцем, летит вниз. Антон думает, что это конец, черта, предел, отправная точка. Потому что на диване белым пятном на тёмной обивке режет глаза письмо. Чёртово письмо в простом белом конверте, как в позапрошлом веке. На нём не выведено никакой пафосной штампованной фразы типа «Если ты читаешь это, значит меня уже нет в живых», но немого нервным, дёрганым почерком написано одно простое слово: «Прости». Антон запрокидывает голову. А ведь он думал, что все слёзы кончились. «Возможно, я повёл себя как мудак, но я просто не хотел тебя расстраивать. Я не знаю, каково это, когда на твоих глазах угасает любовь всей твоей жизни, и я не хочу, чтобы об этом знал ты. Потому что самое ужасное — видеть, как другому больно и не иметь совершенно никакой возможности помочь. Потому что даже лучшие врачи мира не могут мне помочь. Саркома сердца не лечится. Прости, если моя забота причинила тебе сильную боль. Но, знаешь, я действительно рад, что провёл остаток жизни с тобой. Я рад, что у меня была возможность видеть тебя почти каждую секунду, засыпать рядом с тобой и просыпаться от твоих поцелуев, ссориться с тобой и мириться уже через десять минут, готовить для тебя и смотреть, как ты с аппетитом уплетаешь то, что раньше терпеть не мог, смотреть с тобой футбол, в котором я вообще не разбираюсь, веселить тебя разными глупостями. Я рад, что у меня была возможность любить тебя и быть любимым тобой. О диагнозе я узнал год назад. Врачи сказали, я могу умереть года через три или завтра. Поэтому каждый раз, когда у меня случается приступ, мне страшно, что это моё последнее мгновение в этом мире и рядом с тобой. Ужасно хочется жить, когда знаешь наверняка, что скоро должен умереть. Поэтому тогда я составил список вещей, которые я обязан сделать за год, чтобы узнать, сколько из пунктов этого плана я успею выполнить. И я выполнил все, кроме последнего — выжить. Я говорю так потому, что боли в груди последний месяц стали всё невыносимее. Может быть, я накручиваю себя, но я буквально чувствую, что осталось мне совсем немного. И прежде, чем меня не станет, я должен кое-что тебе сказать. Антошка, мой солнечный гопник, я люблю тебя. Ты создан из лучиков света, лени и матов. Ты создан для того, чтобы тебя любили. Поэтому, когда меня не станет, я прошу, не зацикливайся на моей смерти и не протаптывай дорожки вокруг моей могилы, мне это не поможет. Тебе тоже. Возьми Иру и рваните в Прагу, в Валенсию, в Париж. Побывай за меня в каждом уголке мира. Будь счастлив за нас двоих. Только, прошу тебя, иногда всё-таки вспоминай обо мне. Мне это ничего не даст, но пока что эта мысль греет меня. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.» Антон начинает дышать только после того, как кончается письмо. На щеках у него — высохшие солёные дорожки. Он поднимается с дивана, складывает письмо в четыре раза и убирает в деревянную шкатулку с кольцами и браслетами, на самое дно. И в самый дальний уголок своего сердца он прячет его содержание, чтобы иногда ночами вытаскивать его наружу и чувствовать хоть что-нибудь. В кармане он нащупывает пачку с последней сигаретой, выходит на балкон и закуривает. Светает. Начинается новый майский день. Ещё один день, который Антону предстоит прожить без него.