искажая

      Если честно, Рон от этого устал.       Устал до крика, до зубного скрежета, до желания уйти в монастырь, лишь бы не видеть всего того, что ему видеть приходится.       Он частенько радуется тому, что блондин от природы — на светлом фоне седые волосы видны не так сильно.       Рон не смог бы точно сказать, когда это началось. Ким всегда была не в меру активным ребёнком, сколько он её помнил. А помнил… Лет двенадцать? Или уже тринадцать?       Им было пять или около того, когда они познакомились. В детском саду, да. Ким вступилась за него перед несколькими гораздо более крупными мальчишками, смело и воинственно отчитав их за неподобающее правилам игры поведение. А потом предложила ему играть вместе — вот так просто и непосредственно, будто они уже были неразлучными друзьями.       Впрочем, после этого они таковыми стали. И порой из глубин души Рона пытался проклюнуться росточек едкой пожирающей вины. Не заметил. Не забил тревогу вовремя. Не помог.       Он действительно считал себя виноватым. Чёрт возьми, они с Ким проводили вместе каждую свободную минуту — в садике, потом в школе, на тренировках (на которых Рон тихонько сидел на скамейке), после школы, на выходных, на подработках, когда стали постарше. Они постоянно устраивали совместные ночёвки и даже имели у себя запасной комплект одежды друг для друга на такой случай.       И при всём этом Рон упустил. А ведь были подсказки, были те тревожные звоночки, на которые он должен был обратить внимание родителей Ким ещё в детстве. Жаль, что понял он это только сейчас. Жаль, что наивное детское восхищение подругой позволяло списывать всё на храбрость и ловкость.       Для него началось это, пожалуй, в тот день когда Ким полезла за котёнком на слишком высокое для одиннадцатилетнего ребёнка дерево и сорвалась, оступившись. Наверное, тогда Рон и получил свой первый седой волос, увидев, как она летит головой вниз и не может ни за что уцепиться. Он тогда поймал Ким, хотя, как поймал — скорее, успел немного изменить траекторию её падения и послужил живой подушкой, едва не умершей на месте от страха. Они лежали ещё несколько мгновений, во время которых Рон понимал, что подругу, в принципе, надо отпустить, но руки отказывались это делать.       — Ро-он? Эй, Ронни, — засмеялась тогда Ким, выбираясь из кольца объятий, — ты чего?       — Т-ты понимаешь, что сейчас могла получить серьёзную травму? — прикрикнул он слишком визгливо и надтреснуто, чтобы показаться ей серьёзным.       — Ой, подумаешь, трагедия!       Она всегда так говорила, только раньше Рону не было так страшно после этих слов. Но Ким — смеющаяся, радостная от того, что вернула соседской малышке её котёнка, — не дала ему долго обдумывать произошедшее.       И никогда не давала, будто всем своим естеством была против того, чтобы он заметил.       

***

      Рон забил тревогу, когда им было по шестнадцать. Он, конечно, не был самым умным человеком из всего окружения Ким, но, в конце концов, едва ли у неё был кто-то более близкий.       Она тогда на глазах множества людей в парке свалилась с колеса обозрения и лишь чудом успела зацепиться за какую-то перекладину метрах в пяти от земли. Рону показалось, что даже Шиго, с которой дралась Ким, не на шутку испугалась и почти спрыгнула следом, чтобы поймать её. (Он на самом деле был уверен, что при большом желании Шиго и Драккен могли бы разделаться с ними обоими на «раз-два», но Ким отказывалась допускать даже мысли об этом). Да только когда «девочка-которая-может-всё» нуждалась в чьей-то помощи?       Ким даже не обратила внимания на произошедшее. Она приземлилась на землю в изящном кувырке и раздосадованно топнула ногой, потому что они упустили злодеев. А потом удивилась — врачи зачем-то пытались увезти её в больницу.       Через пару дней после произошедшего, когда Рон в тайне от Ким высказал свои мысли её родителям, Джеймс и Анна признались, что тоже сильно переживают, зная о таком поведении дочери, и обещали поговорить с ней об этом. Рона обычно они считали тяжелой артиллерией, но в этот раз всё пошло не так. Ким жутко обиделась на всех троих, особенно — за предложение посетить врача. Она несколько дней бойкотировала Рона в школе, а дома отказывалась спускаться к ужину, пока не произошло то, что Рон не сможет забыть никогда.       В ту субботу они только-только помирились утром. Ким взяла с него обещание больше не скрывать ничего от неё и не обсуждать касающиеся её вопросы за спиной. Рон почти что клялся в этом, и Ким оттаяла, позволив ему с Моник утащить себя в торговый центр.       Если бы он знал, чем это обернётся, он бы добровольно ещё на неделю поддался бойкоту.       Никто так и не понял, что произошло. То ли конструкция здания не выдержала, то ли произошла утечка газа на кухне в одном из ресторанчиков… Да и неважно это было — ни у одного человека в городе не осталось воспоминаний о том, что говорили о причинах обрушения здания.       Зато люди прекрасно помнили грохот, ужас и крики боли людей, оказавшихся под завалами; людей, ждавших своих близких снаружи.       Для Рона этот день стал особенным, отвратительно-знаменательным — больше он не мог убеждать себя, что с Ким всё нормально. Не после того, как она, окровавленная, расцарапанная, в порванной одежде, смотрела на него потерянным взглядом, спрашивая, почему люди, лежащие вокруг, не встают. Не тогда, когда Ким, вытащив из-под балки соседскую девочку, которой сотню, наверное, раз снимала с дерева котёнка, ставшего котом, трясла её и не понимала, почему она не открывает глаза. А потом вновь и вновь спрашивала об этом Рона после того, как они одного за другим доставали людей отовсюду, откуда могли.       Она отказывалась верить в то, что уже нельзя помочь молодой девушке, лежащей в неестественной позе, когда вытаскивала из-под завала рядом малыша лет трёх, который тянул к погибшей маме ручки и плакал. Сдирала ногти в кровь, отодвигая вместе с Роном обломки балок, а потом в слезах трясла едва живых людей.       — Больно, — вдруг сказала тогда Ким, осев рядом с очередным вроде бы спасённым человеком. — Рон, помоги мне, очень больно.       Подойдя к ней, дрожащими руками подворачивавшей штанину неизменных широких джинсов, он не нашёлся, что сказать — худая голень опухла и побагровела, а где-то посередине виднелось выпирающее возвышение, которое сильно вряд ли было просто шишкой.       Рона затошнило, но он подавил рвотный позыв.       — Ким, — выжал он из себя, — тебе надо в больницу.       

***

      Она провела в больнице почти два месяца, да только, как узнал Рон от заплаканной мамы Ким, далеко не в травматологии. Да, он помнил, как какой-то врач задавал ему несколько вопросов, но не придал этому значения. Как и Анна, Джеймс, Моник и близнецы.       Как оказалось, зря.       Рон считал виноватыми всех.       Многое из сказанного матерью Ким он не понял — какое-то там якобы временное психическое расстройство и бла-бла-бла с каким-то там искажением восприятия окружающего (если вообще с ним). Все его страхи и догадки подтвердились — Ким не понимает происходящего. Не осознаёт реальность всех тех опасностей, которым подвергается. Как и почему — никто объяснить не мог (или мог, но Рон не понял). Ясно было только то, что это яркое проявление было спровоцировано произошедшей трагедией. Как сказал врач родителям Ким, «ситуация вышла из-под её контроля, а она просто не предполагала такого варианта развития событий».       — То есть, — Рон сглотнул, — если бы это не произошло, мы бы…       — Нам просто надо было, — всхлипнула Анна, — раньше… Раньше обратить на это внимание… Твои слова тогда…       — Это как-то поправляется вообще? — совершенно по-дурацки спросил Рон, будучи не в состоянии нормально формулировать собственные мысли.       Джеймс в ответ лишь покачал головой, поджав губы.       

***

      Рон смотрел на Ким и не мог понять и принять, что с ней что-то не так. Что смелость и храбрость — недуг. Ему хотелось орать каждый раз, когда он слышал её бодрое «Подумаешь, трагедия!», хотелось ударить её по губам, встряхнуть хорошенько, заставить хоть чуточку понять… А что понять? Да чёрт его знает.       Он не сомневался — будь Ким даже абсолютно здоровой, она бы ни за что не стала его слушать и была бы по-прежнему чересчур уверена в своих силах.       И всё равно раз за разом останавливала бы Рону сердце, прыгая с огромной высоты, сражаясь без оружия с хищниками и делая ещё многие вещи, от которых у него прибавлялись седые волосы. Но, наверное, хотя бы ему было бы легче знать, что Ким делает это осознанно, а не считая свою жизнь чем-то вроде видеоигры, где на каждом уровне есть точка сохранения.       Думать о том, почему произошедшая на их глазах трагедия стёрлась из её памяти, Рон не хотел.       

***

      Рон прекрасно видел, как за прошедшие полтора года родители Ким перепробовали множество лекарств, которые она принимала горстями, свято уверенная, что пьёт обычные поливитамины.       Не помогало.       Не помогали и постоянные просьбы, уговоры и мольбы быть осторожнее. Рон ненавидел свою беспомощность. Иногда ему казалось, что он был готов в любой момент потерять Ким.       Но когда она в очередной раз оставляла на его сердце рубец микроинфаркта, прыгая в жерло вулкана или бросаясь наперерез мчащемуся поезду, Рон понимал, что к этому кошмару подготовиться нельзя.       

***

      Рон часто засматривался на Ким во время тренировок, забывая обо всём плохом. Когда она, такая живая, задорная, счастливая, выполняет свои коронные — пусть и очень опасные — акробатические трюки, он почти верит, что с ней всё в порядке. И на несколько коротких мгновений ему кажется, что Ким всё-таки понимает, что вот сейчас ей нужно больше страхующих, а в предыдущем элементе ей стоило иначе поставить ноги — меньше риска упасть. Рон загоняет подальше и поглубже свои страхи и смотрит-смотрит-смотрит на Ким, словно пытается запомнить каждую её эмоцию, каждое движение, отпечатать каждую мелочь в своей памяти.       И когда Ким, оступившись на вершине «пирамиды», с криком летит вниз, перед глазами Рона навсегда застывает мгновение, когда она падает с выворачивающим наружу желудок хрустом.       И не встаёт.       

***

      Ким снова и снова звала Рона, тихонько стуча в окошко его палаты, цепляясь аккуратными пальчиками за гладкую поверхность стекла. Будучи в больнице после того падения, она постоянно спрашивала у родителей, близнецов и Моник, почему Рон не приходит, но все или отмалчивались, или болтали полную чушь. Она же тоже не дура, чтобы верить в то, что у её парня могут быть какие-то настолько важные дела, что он за целый месяц ни разу не навестил её.       Узнав правду, Ким пожалела, что всего лишь повредила позвоночник и теперь не может ходить.       «У Рональда искажено восприятие реальности», — говорил уставший доктор. — «По его словам, он был убеждён, что эта проблема у Вас, мисс. Рональд свято верил, что Вы не осознаёте свои действия и не понимаете, что совершаете опасные вещи. Его страх потерять Вас, Ким, был так силён, что он просто не смог справиться с теми эмоциями, которые пережил, увидев Ваше падение. Иными словами, Рон уверен, что видел Вашу смерть.»       По словам родителей Рона, он часто просит цветы, чтобы отнести их на её могилу. Он не отзывается на своё имя, ест только тогда, когда ему пригрозят тем, что Ким была бы недовольна таким поведением. Он решил, что Ким ему приснилась, когда по настоянию его лечащего её пустили к нему в палату.       И она вновь и вновь стучит в небольшое окошко больничной палаты, пока отец держит её на руках, ведь с инвалидного кресла Ким сама до него дотянуться не может. Рон всё также не отзывается и всё также просит приносить ему по два цветка, когда вянут те, что лежат рядом с его кроватью. Но Джеймс с каждым разом всё больше уставал смотреть на то, как его дочь рыдает, лелея в душе крохотные искры надежды — он всё меньше времени держал её на руках, но как можно быстрее сажал в кресло и увозил домой вопреки всем возражениям.       И Ким, если честно, уже тоже устала.