Глянец

Лекс безуспешно кружил по выставке в поисках места для отдыха. От бесконечных вспышек фотоаппаратов уже начинали слезиться глаза. И когда, казалось бы, надежда выбраться из этого муравейника сменилась отчаянием, Райт наконец-то заметил выход на небольшую террасу. По сути, это была импровизированная курилка. Но сейчас там никого не было, и можно было спокойно посидеть на скамейке, приводя мысли в порядок. Женева плавилась под не по-осеннему жарким солнцем. Воздух над раскаленными крышами дрожал, создавая подобие дымки. Хотелось спрятаться от удушающей жары под зонтиком летнего кафе. Бросить все, этот салон, любвеобильного Хайманна, контракт и пойти шататься по берегу Женевского озера. Женева ассоциировалась у Лекса с детством. Он любил приезжать сюда с дедом. Старый альфа учил его ходить под парусом и ловить рыбу. А еще ему нравились пирожки с рыбой в маленькой таверне на набережной Мон-Блан. Детство – прекрасное время, когда еще умеешь любить всем сердцем, когда еще помнишь, что ты совершенен, когда веришь, что впереди только лучшее. Когда-нибудь и он будет гулять с маленьким сыном по набережной Мон-Блан и Ботаническому саду, рассказывая ему о том, что здесь жили и создавали свои бессмертные творения Джордано Бруно и Вольтер, бывали Байрон, Гете, Гюго, Бальзак, Стендаль, Лист, Вагнер. Только когда это будет? Годы идут, романы случаются, но долгие отношения не складываются. Сначала этому мешала учеба, потом работа. Сейчас… сейчас, скорее всего, нежелание нарушать привычный порядок жизни. Чем старше становишься, тем сложнее впускать кого-то в свою жизнь. Сложнее мириться с чужими привычками, сложнее изменять своим. Но вот если предположить, гипотетически, что есть альфа, ради которого он готов пойти на это, то что тогда? Оставить журнал, уйти в декрет, заниматься семьей? Но он не сможет не писать. Журнал – это вся его жизнь, его детище, самый любимый, дорогой, выстраданный ребенок! Тогда что? Найти себе толкового заместителя или двух, сбросить на них часть административной работы, а себе оставить только самое важное? Но пока в его жизни не появился тот, ради кого стоит идти на такие перемены… Лекс не почувствовал как задремал на солнышке. *** Щелк, щелк… Этих звуков явно не должно быть в его сне. Алекс завозился, пытаясь удобнее перевернуться и проснулся. Первое, что он увидел, открыв глаза, был объектив фотоаппарата. Раздался еще один щелчок, камера сдвинулась, и за ней показались насмешливые голубые глаза. - Простите, я не хотел вас напугать, но вы так мило спали, а свет так красиво падал на ваше лицо, что я не удержался. Меня зовут Гершвин Стокманн, я фотограф, - незнакомец протянул свою руку для пожатия и жизнерадостно улыбнулся. Алекс, еще не до конца пришедший в себя, с любопытством рассматривал нового знакомого. Высокий, опасный, взрослый… От него буквально веяло силой и духом странствий. Длинноватые волосы красиво падали на загорелое лицо. Пряди золотились на солнце, но было ясно видно, что единственными стилистами, касавшимися их, были солнце и ветер. Твердые пальцы с нежностью держали камеру. Так, наверное, в древности войны и мореплаватели держали свои любимые клинки. Он и сам бы мог быть первооткрывателем… Из вихря мыслей Райта выдернул негромкий смешок. Алекс почувствовал себя глупо. Засмотрелся на незнакомого альфу как пятнадцатилетний идиот! Что он подумает? - Простите, - Лекс тряхнул головой, возвращаясь в реальность. – Алекс Райт, главный редактор журнала «Omega Star». Извините меня, я… мне так неловко… Рукопожатие получилось крепким, но при этом заботливым, что ли. - Алекс, я рад лично познакомиться с вами. В журналистской среде о вас ходит много слухов. И сейчас я понимаю, что большинство из них далеки от истины. Лекс был удивлен, что Гершвин что-то слышал о нем. Альфа был ему симпатичен, а при условии, что тот скорее всего имел нестандартное творческое видение, то познакомиться с ним поближе было интересно и с профессиональной точки зрения. - Гершвин, у вас есть свободное время? Может прогуляемся? Мне было бы интересно узнать о вашем творчестве больше. На какие издания вы работаете, что снимаете? *** Они уже три часа гуляли по Женеве и не могли наговориться. Алекс рассказывал Гершвину о редакторских буднях, тот же в свою очередь делился историями из жизни фоторепортера. За последние десять лет он побывал во всех горячих точках земного шара, снимал лидеров террористов и лагеря беженцев, разрушения от землетрясений и борьбу экологов с разливами нефти. - Для меня важно показать миру то, что мы не одиноки на этой планете, - вдохновенно рассказывал Гершвин, -Пока мы сидим, запертые в своих квартирах и офисах, и наблюдаем за жизнью только посредством интернета и телевизора, нам кажется, что мы в безопасности. Но в мире происходит очень много хорошего и плохого. И я хочу, чтобы каждый мог почувствовать себя частичкой этого мира. Чтобы каждый понял, что он способен своими действиями сделать мир лучше. Они сидели в маленьком кафе на острове Жан-Жака Руссо и смотрели, как в небо взлетали белые струи фонтана Jet d’Eau. Орлиный профиль фотографа резко контрастировал с белым фоном стены, и Алексу он казался неведомой хищной птицей, которая ненадолго присела на скалы, но ее высокий полет вот-вот продолжится. - Знаешь, мой путь фотожурналиста начался в тот день, когда я восемнадцатилетним пацаном сбежал из дома, - Стокманн осторожно поставил на изящный столик белую фарфоровую чашечку с крепким черным кофе и поднял глаза на Алекса. - Мне хотелось приключений. И я отправился в Индию. Это было настоящим испытанием. У меня не было никакой финансовой поддержки, я ночевал в самых дешевых отелях, недоедал, рисковал зачастую не только здоровьем, но и жизнью. Но оно того стоило. Я вдруг всем сердцем ощутил единство и красоту этого мира. Меня стали волновать люди вокруг. Именно тогда я отправился в Афганистан с целью сделать репортаж о столкновении отрядов повстанцев с правительственными войсками. Я очень беспокоился: ведь мне предстояло нелегально перейти границу и попасть в зону боевых действий. Но я взял себя в руки и пошел. Я провел на линии фронта две недели. А когда пришло время возвращаться, опять пришлось понервничать – я боялся, что мои пленки конфискуют на границе. С большим риском, зашив пленки в тюрбан, носки и даже в нижнее белье, я вернулся в Пакистан. Несколько фотографий попало на страницы The New York Times, но особого внимания они не привлекли – события в маленькой азиатской стране тогда мало кого интересовали. Потом были Камбоджа, Сомали и Панама. За два следующих года я объехал весь Ближний Восток, Северную Африку и часть Латинской Америки. Бывало всякое. Как-то в Тегеране в два часа ночи в гостиницу, в которой я остановился, и где был единственным постояльцем, ворвались вооруженные люди. Услышав стук, я открыл дверь, а сам заперся в ванной. Незваные гости обыскали номер и украли все сколько-нибудь ценные вещи. К счастью, оборудование, деньги и документы не нашли, я их спрятал в надежном месте. Алекс пораженно ахнул, мысленно представляя, как бы он повел себя в такой ситуации. Наверное, струсил бы. Хотя… Он бы на такое и вовсе не решился бы. - Добавь к этому проблемы с провозом оборудования и материалов через границу, - продолжал Гершвин, - нежелание многих фотографируемых служить моделями для иноземцев, естественную озлобленность людей в зонах конфликтов, стремление власть имущих «не выносить сор из избы» и так далее, и ты поймешь, как не сладко мне тогда было. Я был вооружен лишь надеждами и амбициями, но ничто не могло сломить меня. Друзья за упорство тогда прозвали меня «волнорезом». Знаменитым меня сделал портрет Шарбат Гулы. Тогда с миссией Красного Креста попал в лагерь афганских беженцев Назир-Багх под Пешаваром (Пакистан). И мне разрешили фотографировать в школе, в том числе в классе для девочек. Позже я вспоминал, что заметил Ее сразу, но, почувствовав ее смущение и растерянность, подошел к ней в последнюю очередь. Девочка разрешила себя сфотографировать, чем я не преминул воспользоваться. Мне и в голову не пришло тогда записать или даже спросить ее имя, она была для меня одной из тысяч детей войны. Я не думал, что эта фотография будем чем-то отличаться от многих других снимков, которые я в тот день сделал. Но она отличалась. Уже через месяц она фотография появилась на обложке «National Geographic» и сразу после этого стала символом борьбы афганского народа за независимость. На меня свалилась всемирная известность. Неожиданно ведущие журналы по всему миру – Paris Match, Stern, Time, Newsweek и LIFE – начали печатать мои фотографии. Вскоре меня пригасили в Time, на который я до сих пор и работаю. Алекс сидел открыв рот. Удивительный рассказ захватил его воображение. Руки чесались начать писать прямо сейчас. Такие истории должны жить! О них нельзя молчать! - Черт! Уже половина седьмого, - простонал он, - ты замечательный собеседник. Я очень хочу записать интервью с тобой. Но прости, мне сейчас нужно идти на Гала-ужин по случаю открытия автосалона. Там будут все шишки, ты же понимаешь? Растерянный взгляд Райта наткнулся на смеющийся взгляд Стокманна. - Не переживай, я все понимаю. Ведь мы же еще встретимся? - Обязательно! Я не могу упустить такой материал! Алекс уходил окрыленный, чувствуя между лопаток теплый взгляд.