Сражаясь с ветряными мельницами

Незамысловатый текст, пять аккордов и два припева. Ритмичные прыжки. Тряска поотросшей шапочкой волос. Маленькая сцена с театральным кругом по центру и с видом через панорамное окно на канал Невы. Небольшая толпа людей, двигающихся в такт музыке. С этого всё у нас и началось. Я лежу на широком диване, записывая в тетрадь поправки к новым текстам. Под боком отчужденно лежала Двачевская, заинтересовано листая ленту в ВК. С её плеч спадает огромная мужская толстовка, что велика даже мне, штаны сняты ещё при входе в квартиру, для «ощущения комфорта», а жесткие волосы немного растрепались из высоких, ранее симметричных, хвостов. Уже почти год наших недоотношений. Мне поначалу казалось, что я в раю. Нет, серьезно. Моя фантазия оказалась вполне реальной, такой же дышащей и живущей, как и я, девушкой. Да ещё какой! Красивой, статной, не разнеженной инфантильностью постоянной опеки мужчины, понимающей, всегда молодой и, соответственно, всегда пьяной. На первый взгляд. Воспринимать её мешал именно «Совенок». Точнее, тот образ идеальной цундере-хулиганки, навязанный им. Образ манящий, запомнившийся, но нереальный. Именно несоответствие образа с действительностью, а точнее, действительности с образом, угнетало. Здешняя Алиса уже не та. Да, старше на пару лет, выше и мудрее, этого не отнять, но были и более важные изменения. Например, в характере. Быть может, дело в том, что тут мы никогда не были вместе в пионерском лагере, не подбрасывали во время тихого часа друг другу лягушек в рюкзаки и не перерыкивались, начиная ссоры разной степени тяжести. Но, скорее всего, мы просто не такие наивные. Теперь нет ощущения, что тебе принадлежит всё то же, что принадлежит и другим, что твоя жизнь будет мягкой, тягучей, сдобренной социалистическими речевками и гордостью за родину. Истинный ужас капитализма. Но и внешне Двачевская отличалась. Конечно, из всего её гардероба «там» я видел лишь форму и купальник, но всё же общий стиль был понятен и так. Реальная Алиса любила огромные свитера и футболки, узкие штаны, чокеры, волосы, заплетенные в пучки и темные короткие платья. И это, безусловно, было так чертовски эстетично, что челюсть иной раз сводило от того, какое тонкое и худое запястье видно из-под широкого рукава, но всё равно, Дваче, та задорная пионерка, никогда бы такого не надела. Иногда я думал: «А может, это и не она вовсе?». Ведь лица «Той Алисы» я не помню совсем. Помню форму волос (чуть ниже острой части лопаток, прямые и тяжелые, хоть и негустые), длину рук (на полпальца длиннее моих), округлость бедер (по форме походили на ту вазочку из комнаты Жени), но не лицо. Только два зеленых глаза, уголки губ, веснушки, но не общие черты. Да, чего скрывать, и наши отношения двигались странно. Их границы никогда особо не расставлялись. Мы были больше, чем друзья, но никогда никто не предлагал другому встречаться. Мы просто периодически собирались вместе, играли в мои игры, валялись подолгу на полу в гостиной, писали вместе песни, пели их в микрофон от караоке, пока на фоне звучала минусовка Алегровой, распивали «Столичную» и под оглушительный смех, скрестив руки на брудершафт, изрисовывали красками чужие лица. А иногда оставались на ночевку у кого-то из нас и подолгу целовались под свет стоящего на зарядке телефона. Мы даже не съезжались. И такие отношения всегда были моей самой большой мечтой, устраивали меня на все двести, но, опять же, с пионеркой таких быть не могло. Но хорошо это или плохо? — Чего виснем, сычуш? Алиса всё это время смотрела на мое лицо тяжелым взглядом. В лагере он был не таким. — Думаем, — так же отстраненно отметил я. — Ох, не советую, — девочка грузно поднялась на локте, — Знал бы, сколько у меня от этого друзей поумирало. Она бесстыдно перевалилась через меня и села на край диван-кровати, скрестив колени. — Жаль, что я буду следующим. Прям чума двадцать первого века. Алиса глухо усмехнулась, и принялась снимать с хвостов резинки. А вот Дваче… Дваче никогда хвосты не расплетала. Резинка запуталась в слежавшихся волосах и больно их рванула, из-за чего девушка шикнула. Я разогнулся от тетради и аккуратным движением руки распутал клок волос, достав резинку. Алиса благодарно кивнула. А Дваче бы не стала благодарить. Распустив грязноватые волосы, девочка встряхнула ими, и я чуть не рассмеялся из-за неловкого сравнения с тем, как оттряхиваются собаки после воды. Она повела бровью в мою сторону и постучала средним пальцем у виска, фыркнув «Совсем дети со своими ГТА ебанулись». Дваче, кстати, не материлась. Девушка натянула темные колготки, выглядящие глупо на голых ногах под трусы. Вообще, она сейчас (в отличии от себя-пионерки) вся выглядела умильно-нелепо, как пятилетка, нарядившаяся в вещи старшего брата чтобы потанцевать перед зеркалом. Но я не брезговал. Ведь за год я успел увидеть её самой разной: спящей, голой, с крашенными в фиолетовым волосами, в аккуратном строгом костюме, взятом в аренду, в одежде Деда Мороза на праздник в её вузе. Для любого из её знакомых такие стороны быта были засекречены. А мне она доверяла (Дваче так не делала). — Семён, — позвала она, — Погнали гулять. Я с сомнением оглянулся на окно. Часов в своей комнатушке Алиса не хранит, но по пейзажу за окном и тому, как притихли соседи, можно понять, что уже за полночь. — А ничего, что ночь? — чисто для интереса спросил я. Она помотала головой, — Не боишься бабаек? — Тебя-то чего боятся? Я одобрительно кивнул на шутку, откладывая работу. Тексты могут подождать. Двачевская встала, скинула с себя толстовку (пионерка бы постеснялась), обнажая худую спину, татуировку с тремя большими глазами на ней, широкие веснушчатые плечи и отсутствие лифчика. Она, неловко покачнувшись, подошла к шкафу, и вытащила оттуда футболку с эмблемой «Арии» и по-пацански неаккуратно натянула её (а «та самая Алиса» бы…). Собралась на выход сразу, зная, что я не откажу в её предложении. А я и не отказываю. Убираю тетрадь в карман кожанки, выключаю в комнате свет, вырубаю на телефоне запись концерта «Ramones», которую мы слушали, и иду к двери уверенно, зная, что Алиса не будет долго копаться (в пионерлагере она собиралась обычно подолгу). В коридоре старой, наверное последней во всем своем роду, коммунальной квартиры стояли высокие готические берцы и мои подмокшие суперстары. Девушка выходит сразу за мной, замыкает дверь и натягивает сапоги, застегивая все три застежки и закручивая вокруг цепочку. Я смотрю на то, как старательно она застегивает цепь, поправляет колготки, и невольно прыскаю от смеха. — Ты как первоклассница, собирающаяся на первый звонок! — сквозь смешки смог проговорить я, — Посильнее бантики затяни, вдруг ветер будет. — Шути, Семён Семёныч, шути, — накидывая парку, снисходительно кивнула она, — Только як бы хлебало тебе от уморы не раскроило. — На этот счет не беспокойся, оно у меня застраховано на такой случай. Двачевская больно толкнулась локтем, проходя вперед, и я, как верная собачка, посеменил за ней, почти тут же поравнявшись с девушкой плечом к плечу. Она закинула руку мне на шею (пионерка такого себе не позволяла), почти повисла на мне, хотя мы и были одного роста. Грязная парадная продувалась семью ветрами, старая фреска на третьем этаже почти обвалилась, и висела лишь на добром слове, готовясь к роковой судьбе, что уже постигла половину лепнины, а обшарпанные перила пролетов царапали руку лоскутами засохшей краски. Гиблое место. Поразительно, но туалеты и кухни на этажах здесь всё же выглядели вполне себе чисто и цивильно. Видимо, руки у местных не слишком длинные (у Алисы были на полпальца длиннее моих, к слову) и доходят лишь до самого необходимого. На улице не лучше. Двор-колодец засран чуть больше, чем полностью, и всё грозятся обрушиться пара-тройка фигурных балконов. И как тут можно жить? — Хочу себе дреды сделать, — неожиданно начинает Алиса, понуро трогая волосы, — Или виски хотя бы сбрить. Как думаешь? — Думаю, тебе и так идет. Но если очень хочешь, то делай, я тебе не мама. — А может и мама, — совсем не обиженно (в лагере за такое бы убила) пожала плечами она, — кто знает, что там мой отец с тобой делал. Шаги у Двачевской широкие, уверенные — солдатские. Вкупе с позвякивающими шумно опускающимися на асфальт подошвами берцев она выглядела, словно пионер на торжественном марше (знавал времена, когда она действительно была пионером). — Дваче, а, Дваче, — подозвал девушку я. — Ну чего тебе? — на кличку она совсем не обижалась (в отличии от…). — Хотелось бы знать, — слова заглушил звук поезда в соседнем квартале и я перешел на крик, — Куда мы вообще идем. — Знаешь, в принципе, никуда, — пожала плечами Алиса и задумчиво поджала губы. Вкупе с перекрикиванием поезда это смотрелось забавно, — Просто поговорить с тобой хотела. — Мне заранее начать копать себе могилу? Я старался отшутиться и отступить от темы. Серьезные темы всегда раздражали меня, выбивали из колеи и меняли видение некоторых вещей, а этого я не любил. Не любил — даже слабо сказано. — Как хочешь, — фыркнула девушка, явно расстроенная моим поведением (я узнавал этот её тон). — Ну ладно, — я решил взять себя в руки, — На какую тему разговор? Двачевская кивнула и нервно зачесала челку к остальным патлам, с давно выломанными корнями, гнутыми и истощенным несменяемой прической. Мы редко общались с ней на важные темы, чаще всего болтали о какой-то ерунде, последних событиях или политике. Я нервничал, пугался и кусал щеку. Пока она мялась, я успел облиться холодным потом, и наконец, решил напомнить о себе, хлопнув её по плечу. Она вздрогнула и собралась, убрав руки за спину. — В общем, — Алиса ещё раз зачесала волосы пальцами, а потом стряхнула их обратно на лицо, — Ты странный какой-то. Теперь. Помню вот, когда мы только познакомились, ты… Такой счастливый был. Разглядывал меня, улыбался постоянно, не мог нарадоваться. А сейчас смотришь как-то, ну. Оценивающе? Будто недоволен всем, что я делаю, знаешь. Девушка нахмурилась и отвернулась, смущенная тем, что приходится говорить со мной об этом. Я же замедлил шаг, удивленно таращась на неё. Неужели. Она видела все мои внутренние поправочки, все несоответствия, что я подмечал?! Как стыдно-то, как стыдно! — И вот, что я думать должна? Я стала хуже, или тебе больше не нужна моя компания.? Я окончательно остановился посередине дороги. Влага собиралась в уголках глаз. Это полный крах. Я обещал себе, что со времен «Совенка» я сделаю выводы. Там я понял, что реальность лучше всяких выдумок. И теперь. Я сейчас, считай, на волоске от потери лучшей девушки в моей жизни из-за какого-то мистического лагеря, в котором я побывал несколько лет назад? Все мои тамошние заключения были напрасны? Обидно. Так обидно, что я позволил себе горько заплакать, разом выпуская наружу того прошлого меня, загнавшегося задрота, не знающего сдерживания эмоция, и в порыве самоистязаний крепко-крепко сжал Дваче в объятиях. Она стояла столбом, немного сжимая мои плечи. Телячьи нежности были нам несвойственны. Но я не отходил. Ведь девушка была теплой. И ещё такой своей. Пахнущей странным мазутом и лекарствами, в растянутой футболке поверх короткой юбки, с сухими колючими волосами и выцветшим загаром. И вовсе её руки не длиннее моих, и волосы выше лопаток, и бедра у неё худые с выпирающими костями. Но так плевать, чертовски плевать, что она не похожа на тот самый странный идеал, ведь она лучше. Она мой личный идеал. Меня ещё больше растрогали собственные мысли, которые я иногда сбивчиво пытался прошептать на ухо Алисе, размазывая сопли по её плечам, так что я начал плакать с новой силой. В такие моменты я как по волшебству становлюсь слишком сентиментальным. Стыдно, но сдерживаться сейчас очень сложно. — Че-ел, — испугано пискнула Двачевская, — Ты чего? Я что-то не то сказала? — Н…не…т, — стараясь перестать позориться, я вытирал собственные слезы, — Прости, п-рости, пожалуйста. Я отошел от сконфуженной девушки и в последний раз шмыгнул носом. Мельком взглянув на подругу, я резко развернулся, и хотел было идти обратно, а ещё лучше — домой. Там я смогу придти в себя и здорово побиться головой обо все четыре стены. Но только я сделал несколько шагов, Алиса схватила меня за плечи, и развернула обратно. Она бегло осмотрела мои воспаленные глаза, распухшие губы и жалкое выражение лица и тяжко выдохнула. — Семен, — серьезно сказала она, — Ты как? Объясни хоть. Ты что-то про мистический лагерь и свое прошлое бормотал, я не понимаю ж ничего. Я окончательно почувствовал себя идиотом и прикрыл лицо ладонью. Её беспокойное лицо всё же разогрело сердце. Приятно, когда за такого придурка волнуются близкие люди. И уходить биться головой уже не так сильно хочется. — Не важно. Я просто до кое-чего догнал. Алиса кивнула головой, ожидая продолжения фразы, но я тянул время, дразнил её. — Ну? И что ж? — сорвалась она, считай, тут же. Я разомлел от этого, чуть не рассмеялся, но стойко вытерпел, промолчав. Я сдержал театральную паузу, сделал лицо попостнее и прокашлялся. Алиса лишь фыркнула. — Люблю я тебя. Двачевская поднимала брови и подавляла улыбку. Я, твердо решив доказать сказанное, приподнял голову, коротко чмокнул её, царапнув щетиной. Она не выдержала и рассмеялась, снова убирая волосы, но теперь от смущения, а не от нервов. Алиса, растроганная, вновь приобняла мои плечи, улыбаясь и так по-девичьи глупо смеясь. «Совенок» вновь дал мне сделать очередной вывод. Не менее важный, чем первый, но такой, на первый взгляд, очевидный. Меня снова тыкнули в то, что было под самым носом и хорошенько поелозили, разъясняя, что к чему и как. И я всё же понял эту истину. Она была проста, как день. А Алиса-то лучше настоящая!