Будешь моим...

      Я думал, все бомжи одинаковые до тех пор, пока едва не переехал одного из них. Дело было глубокой осенью: поздний вечер, дождь, грязь, мерзота пиздецкая и недоминус на улице. Настроение такое, что хоть вешайся. Я задумался о своем, пидорском, и не заметил мужика, вывалившегося из дверей дворницкой, расположенной сразу после арки при въезде во двор.       Бамс получился символическим: парень скользнул по капоту бедром и свалился в грязь сбоку от машины. То есть нечто в порванной куртке монтажника СУ-133, шапке-ушанке и дырявых джинсах свалилось. Я выскочил в дождь, проклиная всех и вся, проверил капот, с которого бомж даже грязь толком не стер, и аккуратно потыкал в него носком модельных итальянских туфель. — Эй, мужик, ты живой? — Твоими молитвами, — пробурчал на удивление тонкий и звонкий голос.       Нечто, основательно побарахтавшись в луже, поднялось на ноги, отряхнулось и уперло руки в бока. Я напрягся. В этом дворе камеры понатыканы на каждом шагу, даром, что задворки цивилизации, а я, главный юрист известной на весь мир конторы, это нечто, как ни крути, сбил. Придется миром дело решать. Моя репутация для меня все! Если б не она, ноги бы моей в этом гадюшнике не было. — Ну что, в ментовку пойдем или полюбовно договоримся? — правильно понял выражение моего лица поднявшийся на ноги парень.       В слабом свете уличного фонаря его небритое лицо, вымазанное правой половиной в грязи, казалось нереально белым, а глаза бездонными. Выглядел он словно мертвец из фильмов про Апокалипсис. В страшном сне такой привидится — не отмашешься. — Полюбовно договоримся. Чего хочешь? Денег? Водки? — Секса. — Прости, не понял? — охнул я.       Что он сказал? Секса ему надо? С мужиком?! Что за хрень! Может, мне показалось? На фоне недельного недотраха глюки словил, с кем не бывает? — Чего непонятного? Секса хочу, — повторил парень, отряхиваясь всем телом, как собака. — А я тут при чем? — отступил подальше от него я. — При том. Хочу хоть раз в жизни красиво потрахаться: богатый, отлично сложенный мужик, кругом роскошь, фрукты всякие, бархаты-шмархаты, джакузи-шмакузи. С утра сегодня как раз об этом думал, а тут ты из подворотни на своем Мерине — оп! И должен мне, как земля колхозу. Грех не воспользоваться. — Ты сумасшедший?! — начал отступление к водительской двери я. — Обкурился, что ли? — Не, самогону глотнул мальца, но это для сугреву. Ты не думай, я не урод, да и в сексе не новичок. Тебе понравится. Сам потом добавки просить будешь. — Я не гей! Меня секс с мужиками не интересует! — Еще как интересует. — С чего ты взял? — С того. — Не скажешь — ни черта не получишь, — уперся рогом я.       Откуда он узнал, что я гей? Это же страшная тайна! Я тщательно скрывал свою голубизну ото всех и вся, и в своей настоящей квартире никогда с парнями не встречался. Купил вторую машину и хату в этом древнем доме на окраине Москвы, чтобы с одноразовыми любовниками трахаться и ни с кем из моей реальной жизни не пересекаться. Неужели… — Океюшки. Чего скрывать-то? Я с лета тут обретаюсь, а ты своими любовниками сквозь занавески регулярно светишь, любитель трахаться на подоконнике. У тебя квартира на третьем этаже, подробности разглядеть — никакая не проблема. Прям любо-дорого! Круче любого порно. — Ах ты ж вуайерист проклятый! Да я тебя… — Что? Выебешь? — Покалечу! — Так ты уже покалечил. Сбил меня машиной? Сбил. Расплачивайся.       Я предложил извращенцу деньги, алкоголь, наркотики и даже работу, но его переклинило на одном: хочу красивый секс. И не с кем-то еще, а со мной. Лично. Замену в виде шикарного проститута он рассматривать категорически отказался. Что мне оставалось? В конце концов, не меня же нагибать будут, а я. Потрахаемся вдоволь, потом он напишет расписку, что претензий не имеет, и уйдет на улицу, а я квартиру с машиной продам и больше сюда ни ногой. — Так мы договорились? — Да, — кивнул я. — Жди меня у подъезда, машину припаркую и приду. …       Я приказал ему раздеться прямо у входных дверей, а куртку так вообще на лестничную клетку выкинул — пусть там валяется, хуже ей уже не будет. Парень пожал плечами и сделал, как сказано: разделся, не спросясь меня засунул шмотье в стиралку, а сам залез в душ. Я решил на него до выхода из ванной не смотреть — ушел на кухню, достал из бара коньяк и крепко к нему приложился, чтобы нервы успокоить. Мне, знаете ли, с бомжами трахаться ни разу в жизни не приходилось. Дринькнул раз, второй, третий… — Эй! Ты что, напился? Мы так не договаривались!       Я перестал пялиться в окно, развернулся с легким креном вправо… и отвесил челюсть в изумлении: парень, что стоял передо мной голышом, был молод, божественно скроен и безумно симпатичен. Его скуластое худое лицо не портили даже смешно торчащие уши и давно не стриженные волосы. Наверное, у меня был донельзя глупый вид, потому что он рассмеялся, упер руки в бока и повернулся кругом, демонстрируя себя со всех сторон. — Нравлюсь? — Нравишься, — кивнул я, сглатывая набежавшую слюну, и протянул к нему руки. — Ну уж нет, — сделал шаг назад он. — Я у окна трахаться не буду. — А где будешь? — оторвал задницу от подоконника я и шагнул за ним следом. — В спальне. У тебя же есть спальня? — Есть. — А кровать в ней гигантская есть? — Есть. — А презервативы? — Конечно. — А игрушки для взрослых? — Зачем тебе игрушки, если у тебя есть я? — А ты у меня есть?       Парень, идущий спиной вперед, уперся в косяк двери спальни, и я не преминул этим воспользоваться: догнал его, вдавил в косяк и поцеловал в губы. Он больно схватил меня за волосы и ответил так, что мои не слишком трезвые мозги напрочь отключились, оставляя лишь инстинкты и похоть. Кто-то тут хотел бурного секса? Да нате вам!       Я думал, он остановит меня, притушит огонь, приведет в чувство, но нет — нежданный-негаданный любовник был послушен до изумления и ловил кайф даже тогда, когда я, не сдерживаясь, шлепал его по красной заднице, жестоко прогибал в пояснице, вздергивая молочно-белые бедра вверх, и вонзался в его нутро на всю длину в сумасшедшем темпе. И даже тогда, когда я кончил ему прямо в горло. — То, что надо, — проглотил мою сперму он. — Ты ненормальный, — губами вытер слезы с его бездонных глаз я.       Уложил на постель и взял его истекающий спермой член в рот. Он выгнулся дугой, больно схватил меня за волосы и заставил кончить второй раз в тот самый момент, когда кончил сам. …       Я проснулся внезапно. Раз! И я сижу на постели, ошалело оглядываясь по сторонам. Ночь. Тусклый свет фонаря за окном. Барабанная дробь дождя по подоконнику. Сквозняк из приоткрытой двери. Хаос на постели. Что-то произошло вечером… Какое-то безумие… Бомж, которого я едва не переехал. Великолепный любовник. Сумасшедший секс. Точно! — Эй! Есть кто живой? — каркнул вороной я. Прокашлялся. Закопошился, выпутываясь из насмерть спеленавших меня одеял и простыней. — Эй! — Я не «эй», — возник в дверях юный извращенец. — Меня зовут Сергей. — Юрий, — сказал я и протянул к нему руку, даже не пытаясь бороться с внезапно вспыхнувшим желанием немедленно его отыметь. — Иди сюда. — Зачем? — прислонился к косяку двери плечом он.       Сложил руки на груди. Завел правую ногу за левую. Изогнул бедро. Я вспыхнул спичкой и метнулся к нему быстрее молнии. Провокатор! — Хочу тебя! — Бери, — приглушенно рассмеялся Сергей и потерся об меня так, что через минуту ему стало не до смеха. …       Утро мы встретили в ванной — будильник на моем телефоне пропиликал как раз тогда, когда я, в очередной раз кончив, губами на члене Сергея заставлял кончить его. Не знаю почему, но меня от его судорожно изливающегося в мой рот члена скручивало вторым оргазмом, а это, знаете ли, не хухры-мухры! — Надеюсь, мы соседей снизу не затопили, — сказал он, спустя какое-то время. Мы лежали в ванной в обнимку и потихоньку приходили в себя.       Я рассеянно погладил его по ягодицам. — Затопили — не затопили, какая разница? Я больше сюда не вернусь. — Не вернешься? — вскинул голову Сергей. Посмотрел мне в лицо и тут же вернул нос на мою шею. Прижался всем телом. — Значит, я больше тебя не увижу? — Не увидишь. Я продам эту квартиру при первой же возможности. — Ясно.       Всего одно слово, но мне вдруг стало так погано на душе, что просто в путь. А я к такому не привык. Юристы — большей частью рассудительные, черствые и занудные говнюки, и я не исключение. К черту эмоции!       Сергей вылез из ванной первым: обтерся полотенцем, надел снятые с батареи трусы… и застрял в мокрых джинсах насмерть. А ведь на улице дождь, недоминус и… — Если хочешь, можешь остаться здесь до вечера, — неожиданно для самого себя сказал я. — Поешь, опять же. Помнится, шикарный ужин входил в список твоих желаний. — Ты серьезно? Или так, поиздеваться? — перестал бороться с джинсами Сергей. Изогнулся-недовыпрямился, стоя одной ногой в штанине…       У меня от идеальной линии его позвоночника и четко обозначившихся ребер аж в голове помутилось. Лежал себе в ванной — и оп! вжимаю невыносимо гибкого пацана в кафель лицом, целую в беззащитные позвонки шеи и трахаю, что есть мочи. Безумие какое-то! …       Я ушел… Нет. Я сбежал через полчаса после дикого траха в ванной, бросив ключи от квартиры на тумбочку возле двери, даже не попрощавшись. К черту его! Он сумасшедший! И заразный, раз у меня крыша поехала! Черт, а если он и вправду заразный? Я же с ним после первого раза без гондона трахался!       Я сел в машину в растрепанных чувствах и только когда меня не пустили на территорию холдинга, понял, что не сменил ее на другую. Пришлось ехать на стоянку. Только сев за руль Бентли, мне удалось прийти в себя. Отчасти. — Вот я дурак, а? Расписка! Он ведь мне ее так и не написал!       Я матерился всю дорогу до офиса, весь рабочий день и обратную дорогу до хаты. Я проклял все до единой обшарпанные ступеньки в уебищном доме. Я открыл дверь в квартиру вторым ключом и зашел в нее с твердым намерением получить расписку и выгнать…       Сергей спал, свернувшись калачиком, ровно посередине кровати, зарывшись в одеяло по самый нос. Я сел на постель, коснулся его волос рукой… — Целовашки? — сонно захлопал глазами он, потянулся ко мне…       И я забыл, зачем пришел: сграбастал его, сжал, смял, овладел… и, в который уже раз, утихомирил обоих ртом на его члене, содрогаясь в конвульсиях второго оргазма вместе с ним. … — Сереж, будешь моим любовником?       Я спросил его об этом через неделю мучительных раздумий, полного душевного раздрая и наполненных умопомрачительным сексом ночей, от которых я не смог отказаться. Утром клялся: никогда больше, ни ногой в эту квартиру!, а вечером возвращался, как привязанный, и оставался на ночь. — В смысле «будешь любовником»? — поднял голову Сережка. Заглянул мне в лицо и тут же спрятал нос на моей шее. — А сейчас я кто? — Никто, — честно ответил я, лаская его упругие полупопия крайне неприлично: прихватить, отпустить, провести рукой между ними, нырнуть пальцем в анус, одновременно сжимая второй рукой ягодицу. Еще чуть-чуть — и меня опять накроет лавина похоти. — Любовник звучит лучше, чем никто, — погладил меня по руке Сережка. Лизнул в ухо. Поерзал, сводя с ума. Провокатор! — Однозначно. — А что изменится? — Я буду одевать тебя, кормить, поить и развлекать. — А я что должен буду делать? — А ты будешь делать вид, что любишь меня больше жизни. — Легко, — приглушенно рассмеялся мне в шею Сережка. — Что легко? — попытался остановить дрожь удовольствия я, но мне это не удалось — она прошила меня насквозь и увязла в паху, щекоча яйца нездоровым вожделением.       Почему он действует на меня так? Почему?! Я не знаю о нем ни черта! Он бомж! Никто! Но… — Любить тебя легко, даже вид делать не надо, — сказал Сережка, и я опять потерял голову. …       В тот день, когда случилось непоправимое, шел снег: засыпал грязь, тротуары, хмурых прохожих, деревья — все подряд, переписывая историю заново. С чистого листа. К сожалению, в моем случае он не успел ничего переписать — он просто все стер: и жаркие ночи, и ленивые выходные, и сонные утренние потягушки и страстные вечерние целовашки. Засыпал сугробами, замел метелью и не оставил мне на прощанье ничего, кроме имени.       Я пришел поздно вечером, как обычно, но вместо жизнерадостного развратника обнаружил записку:       «Я не думал, что родители найдут меня. Что вообще будут искать! Но они нашли, извинились передо мной и приняли таким, какой я есть, поэтому я возвращаюсь домой. Я знаю, что был для тебя всего лишь любовником, но я хочу, чтобы ты знал — для меня ты был любимым. Вспоминай обо мне хотя бы иногда, ладно? Твой навеки, Сережка».       Мне бы рыдать от облегчения — все закончилось, решилось само собой и без каких-либо последствий, но я… Я рыдал не от этого. Предпочитаю думать, что от лошадиной дозы десятилетнего коньяка — так проще, легче и солиднее. Мужики, а тем более успешные юристы с мировым именем, не плачут. А еще они не тоскуют, не любят, не ищут и не помнят о том, кто, мудак такой, мог оставить мне хоть что-нибудь на память и не оставил! Адрес, номер телефона или хотя бы полное имя — шанс отыскать себя, если я того захочу, но у меня не осталось ничего. Даже фотографий! Я не делал их, потому что боялся шантажа, происков врагов и нарушения конспирации. — Да пошла она на хуй, эта конспирация!       Никто на мой вопль не отреагировал. Старая квартира проглотила его, не подавившись. Наверное, ей приходилось слышать куда более страшные и отчаянные вопли. — И ты тоже пошел на хуй, Сережка.       Он не пошел. Застрял в грудине, разрывая сердце и ломая ребра. Поселился в мыслях. Выключил хотелку и превратил меня в злобного монстра, которому плевать на всех и вся. И на себя в том числе.       Я продал квартиру в феврале, потому что не смог больше в ней находиться. Ступаешь за порог и ждешь, как полоумный дурак, что еще секунда — и на твоей шее будет висеть тот, о ком думаешь даже на работе. Тот, кто появился в твоей жизни внезапно и свел тебя с ума. Тот, кого больше нет и никогда не будет. Тот… Я хотел забыть о нем раз и навсегда. Хватит с меня моральных терзаний.       Отдал ключи новому хозяину, постоял на крыльце, глядя на то, как снег в очередной раз стирает мое прошлое, засыпая моргающий на ветру фонарь, мою машину, дорожки, двор и меня до кучи, и уехал с твердым намерением никогда сюда больше не возвращаться. К черту! …       Я не выдержал и месяца, так мне было плохо. Сел в Бентли, приехал туда, где был счастлив, и накатил коньяку, не выходя из машины. Сидел в темноте, смотрел на снег, на фонарь, на окна своей бывшей квартиры и потихоньку сходил с ума. Думал, думал, думал. Спрашивал себя: а что, если бы я не сбил его? А что, если бы не согласился на его условия? Если бы не занялся с ним сексом? Не увидел сонного тем вечером? Не влюбился без памяти? — Ничего. Не было бы ничего. И меня в том числе, — в итоге сказал сам себе я, смиряясь с тем фактом, что если бы мне предложили Сережку забыть, я бы отказался. Я хотел помнить о нем все до мельчайших подробностей: его тело, страсть, смех, фирменные макароны и привычку бросать где ни попадя одежду. — Так и сходят с ума те, кто душит любые свои эмоции в зародыше. Тратил бы их потихоньку на разных людей, не зациклился бы на одном.       Свет в моей бывшей квартире погас, снег припустил с новой силой, и я решил, что мне пора домой. Газанул, выбираясь из сугроба, юзом пролетел поворот к арке и…       Бамс получился символическим: одетый в ярко-голубую куртку парень скользнул по капоту бедром и рухнул носом в сугроб. Я ткнулся лбом в руль, сжимая руки до треска. Почему все вокруг напоминает мне о нем?! Он мне никто! Просто любовник! Случайный! Я должен забыть о нем. ДОЛЖЕН! — Слышь, ты, пидор! Охренел совсем? — вместе с ветром и снегом ворвался в открытую дверь пассажира гневный вопль сбитого мною парня. — Смотри, куда пре… Юра?!       Я повернул голову, не отрывая от руля. Кожаная оплетка погасила бешеный стук крови на виске, а руки, стальной хваткой держащие руль, не дали двинуться с места. Сережка, побледневший и похудевший, коротко стриженный, непохожий на себя прежнего, смотрел на меня бездонными глазами утопающего и страшно дрожал губами. — Будешь моим любимым? — спросил я, разжимая руку и протягивая ее к нему. — Буду, — всхлипнул Сережка и нырнул в салон рыбкой. — Прости, что ушел, не попрощавшись. Прости, что вообще ушел! Мне без тебя не жить.       Обхватил меня за шею, отрывая от руля, зацеловал, зашептал, закружил и согласился на все и сразу, подставляя моим губам соленые веки и губы, и отдавая всего себя мне на растерзание. — Правда не жить? — Правда.       И я растерзал его прямо там, в машине, раскорячившейся поперек въездной арки, заметенной снегом и обруганной редкими прохожими: залюбил до изнеможения, заласкал до потери пульса, сфоткал нас полуголыми в обнимку и усыпил. А потом укутал в свое пальто, уложил на заднее сиденье, положил его паспорт к своему и увез к себе домой — туда, в настоящую жизнь, которой без него отныне не существовало. 12.02.2018г