В Озерном городе

Солнце устает разливаться светоносными лучами по небу, и Озерный город вступает в следующую фазу дня. Я сижу с шитьем у раскрытого окна, жадно вдыхая запах воды. Первый признак вечера – легкое затухание ослепительного весеннего света – почему-то всегда радует и успокаивает меня. Мимо проплывают лодки, тихо всплескивая веслами, в них – мужчины и женщины, иногда с детьми вместе. Они везут мешки с мукой, фруктами, инструменты и всевозможную утварь, оставшуюся после сегодняшней торговли. Слышны звуки песен и смех. В моем доме тихо, и он слишком велик для меня одной. Две комнаты, кладовка и уголок для умывания. Большие окна повсюду, а дверь ведет на мостки, у которых к перилам привязана моя собственная лодчонка, подаренная добрыми соседями. Они знают, что я не задержусь здесь надолго. Любят расспрашивать, видела ли я возрожденный Эребор, и поправился ли Торин после ранения, и когда он взойдет на престол, и кто из двоих - Фили и Кили - мой жених. Им кажется удивительным мое решение: ты такая молодая и хорошенькая, неужели тебе хочется уйти под землю и доживать там век? Они слишком любят небо и звуки воды, любят свои дома на сваях и скользящие по водной глади лодки. Я улыбаюсь и отговариваюсь как-нибудь или шучу – мол, жених слишком хорош, за таким не грех и под землю спуститься. Впрочем, Кили они видели, так что все разговоры об Эреборе – больше увлекательная игра. На Кили заглядывались и озерные девушки, даром что он ниже их на две головы. Но мне в самый раз, и все давно говорят про меня шепотом: это невеста племянника Короля Под Горой. Жаль, что нечасто ему удается выбраться ко мне. Дел хватает, и я хорошо представляю по его рассказам, каких усилий стоит народу Торина очистить дом от драконьей скверны, восстановить разрушенные залы, вновь разукрасить их, выложить мрамором, проложить заново ходы и туннели. Работа кипит в пещерах круглые сутки. Кили говорит об этом, и у него глаза сияют, он только и ждет, когда сможет показать мне Эребор в прежнем блеске. Он проговаривается и про наш с ним дом, хоть и пытается удержаться, чуть ли рот себе рукой не зажимает. Но все заканчивается тем, что расписывает в красках, где у нас будет спальня и где фонтаны, какую плитку он подобрал для моих покоев и какие самоцветы заказал Торин для нашей гостиной. И даже чертит расположение комнат, а потом жестоко раскаивается, вздыхает и страдает – теперь уж не то, теперь сюрприза не получится. Я ненадолго прикрываю глаза. Мы не виделись уже больше недели. И хотя я знаю, что рядом с братом и дядей ему ничто не грозит, что самое плохое миновало, отголоски прошлого еще живут в памяти. Я помню весь долгий путь, проделанный вместе с ним. Помню, как через три недели после моего появления Кили первый неуклюже признался в любви, кромсая и кроша в смущении выломанную невесть где ветку. Густо краснел и бормотал: «ты такая маленькая» и «мне хочется тебя защищать» и в финале этого путаного объяснения, запинаясь, предложил спать рядом – высший знак доверия в походных условиях. В первую же ночь «рядом» само собой перетекло в «мирно сопя друг в друга», и так оно и пошло дальше. Мы сидели вместе у костра, я каждый вечер расчесывала ему волосы, и очень быстро мы сообразили, что спать в обнимку намного теплее. Думаю, гномы были шокированы его вкусом. Нет, я точно это знаю. Мало того, что у меня не было бороды, а телосложением я напоминала скорее хоббитянку, чем гномиху. Я совершенно не умела сражаться и вообще ничего о себе прежней не знала, поэтому до признания Кили общалась большей частью с Бильбо, а гномы старались на меня лишний раз не смотреть. Первое время я чувствовала себя обузой, которую больше всех мечтал сбыть с рук Торин. Он даже уговаривал Гэндальфа сдать меня в какую-нибудь деревню, но в процессе, как всегда, коса наехала на камень, и маг наотрез отказался. Да и деревни на нашем пути не попадались, гномы таились от большого мира и предпочитали самые глухие тропы… Тихий плеск воды и спокойствие наступающего вечера тревожит и привлекает одновременно. Я ненадолго прикрываю глаза и ясно вижу лицо Кили. Мне нравился Кили. С самого начала. Я часто смотрела на него украдкой, я чувствовала к нему странное притяжение. Мне нравилось слышать его громкий смех, нравилось любоваться на длинноносый профиль и вечно растрепанную челку. Кили был шумным, подвижным и страшно легкомысленным. Иногда он напускал на себя важность, подражая брату и дяде, и это смотрелось еще уморительнее, но гномы делали вид, что не замечают всех глупостей, которые он говорил и совершал. Потому что он был так юн и отважен, он был верен Торину. И он был красив… Часто я с болью думала, что и для него остаюсь всего лишь беспомощной девчонкой, непрошеной гостьей. Он был приветлив со мной в самый первый вечер нашего знакомства. Именно Кили предложил остаться с компанией Торина, ведь больше мне некуда было податься. Но затем отношение его резко и необъяснимо изменилось. При виде меня он поднимался и уходил или тут же заводил разговор с Фили. Никогда не смотрел в мою сторону. Ни словом, ни взглядом не давал понять, что испытывает какие-либо чувства. Спустя три недели он стоял передо мной, опустив голову, ковырял носком сапога землю и сбивчиво бормотал, как же ему было страшно признаться себе – признаться, что влюбился. Ведь до сих пор над влюбленностями брата и любовью вообще он только самозабвенно хихикал. Лицо его было серьезным. И полный надежды взгляд из-под дрожащих ресниц внезапно сделал мир вокруг ярче, а меня саму – сильнее. Любовь племянника короля – существенное обстоятельство, от нее просто так не отмахнешься. Отряд смирился. Торин смирился. Тогда-то и начались практические уроки по стрельбе из лука (вел их, разумеется, Кили), владению мечом (этот труд взял на себя Фили, но обучал исключительно под присмотром младшего), а также кулинарные курсы Бофура. Мы многое прошли вместе. А потом была битва, едва не забравшая Кили у меня… Небо медленно наливается багряным, и сумерки сгущаются над краем воды. Такой же багряной, только от крови, была земля в дни сражения, до сих пор будоражащего лучшие умы Эсгарота. Я видела то сражение вблизи. Я осталась в пещерах, когда отряд Торина разбросал укрепления и ринулся в бой. В моем колчане было три дюжины стрел, и я расстреляла все до единой, а потом выбежала из укрытия. Мне казалось почему-то, что очень важно находиться именно возле Торина, хотя сердце мое разрывалось при мысли о Кили. И я не отходила от короля гномов, мне дважды улыбнулась удача, и дважды я проткнула мечом гоблинов, намеревающихся снести ему голову топором. Потом, как в тумане, увидела сквозь хаос воплей и столкновений Кили, распростертого на земле, – белого и бесчувственного, с запрокинутой головой и прилипшими ко лбу волосами. Расталкивая сражающихся, бросилась к нему, но на моем пути вырастали новые и новые твари, и я, не помня себя, пинала, рубила их, почти потеряв рассудок от страха. Думаю, я лишь чудом выжила в те минуты. Двадцать раз меня могли убить, и все-таки милостью богов я уцелела. В это время явились орлы. Они тяжело взбивали воздух крыльями, пронзительно визжали и сбрасывали на гоблинов огромные глыбы, гнали их вниз по склону. Атака значительно ослабла, и кольцо, сжимавшее Торина, распустилось. Затем пришел Беорн, и это было началом конца армии гоблинов… Я вздрагиваю и открываю глаза. Шитье почти выпало из моих рук, я крепче сжимаю его. Солнце величественно опускается за горизонт, и его красные лучи скользят по воде, окрашивая ее во все оттенки заката. Было много раненых и много крови. Я провела у постели Кили немало дней. Он быстро пришел в себя, но долго мучился от болей, хоть и не показывал этого. Пытался шутить и хорохориться, но иногда боль мелькала в глазах, и он сразу замолкал. В те ночи я и стала видеть сны. Яркие и странно правдоподобные, они переносили меня в другой мир, и там я начинала жить совершенно иной жизнью, незнакомые и все-таки узнаваемые люди окружали меня. Просыпаясь, я не сразу понимала, где нахожусь, – каждый раз казалось, что сон на самом деле явь. Сначала это удивляло меня. Потом пугало. Потом я кое о чем догадалась и постепенно привыкла. Я никому не говорила о своих снах. Особенно Кили. Кили не должен был узнать то, о чем с определенного момента знала я. Я видела, что он поправляется, и была слишком счастлива. Испытывала странное наслаждение, сохраняя свою тайну и тем самым даря ему спокойствие, которого лишилась сама. Для него наша встреча была единственной во времени и пространстве, и любовь его жила впервые на земле – и должна была длиться, разумеется, вечно. А сны продолжались, и я радовалась, что до помолвки обычай требует от нас проводить ночи раздельно, потому что иногда просыпалась после полуночи с обрывками недосказанных слов на губах – что, если бы он их услышал? Жуткие и сладостные мне снились сны – сны, где он и я встречались снова и снова и расставались, когда приходило время. И оба ждали новой встречи по разные стороны неба, в разных мирах. Та история была обречена на грустный финал. Однако вот мы были вместе здесь, в Средиземье, и Кили спасся, и в назначенный час я стала его невестой… Я вздрагиваю, прислушиваясь. В распахнутое окно тянет свежестью, но не это смущает меня. Я слышу, как кто-то гребет снаружи, сильно и уверенно взмахивая веслами. Шум приближается, и я не смею поверить еще, а снаружи в дверь громко и весело стучат пять раз условным стуком, и мостки скрипят под тяжестью позднего гостя. Сердце отзывается бешеным биением, я сбрасываю шитье с колен и, отодвинув засов, распахиваю дверь. Впрочем, она, кажется, распахивается сама, в тот же момент мои ноги отрываются от земли, и горячие, нетерпеливые губы с размаху прижимаются к моим. У меня слезы на глаза наворачиваются, и я боюсь, что он почувствует их вкус – какая глупость, разве я не рада? Я слишком рада. Слишком много нахлынувших воспоминаний. Слишком много всего. Темные мокрые волосы щекочут мне шею и плечи. Кили не может отпустить меня просто так. Поставив на пол, тесно прижимается грудью и целует, пока в глазах не начинает темнеть. Отрываясь от меня, он смеется беспричинным, счастливым смехом – просто потому, что наконец-то здесь, со мной. Я краснею невольно – он красивый, после разлуки это так мучительно бросается в глаза! И Кили, не выдержав, снова накидывается на меня. Кружит по дому, тормошит, щекочет, осыпает поцелуями, щебечет без остановки. Ворох новостей обрушивается на меня с такой скоростью, что я с трудом слежу за развитием событий, едва успеваю вставить мимолетный вопрос. Потом он сидит за столом и уплетает хлеб с маслом и холодным мясом с таким рвением, словно ничего лучшего не ел в жизни. Я сижу напротив и смотрю на него. Я не хочу думать, что утром он снова уедет, что у нас так мало времени, но все-таки думаю об этом. И Кили, кажется, задумывается о том же. Его болтовня примолкает, он закусывает губы. Потом с некоторым усилием улыбается, поднимая на меня глаза. - Знаешь, я уже выбрал камни для твоей диадемы. - Диадемы? – рассеянно переспрашиваю я, скользя взглядом по его лицу. Он кивает. - А для моей и Фили выбирал Торин. Его диадема будет из сапфира. Твоя… Он вдруг прикусывает язык и лукаво смотрит на меня. - Нет, мне нельзя это говорить. Теперь я улыбаюсь, и у него рот тут же разъезжается до ушей. - Да я и так уже почти все знаю! – поддразниваю его. – Ты все рассказал мне – и о нашем будущем доме, и о нашей будущей свадьбе! Кили смеется и с притворным смущением опускает глаза. Потом вскидывает их на меня – дерзко и до головокружения маняще. Темнота окутывает комнату. Как далек еще день, в который мы соединимся по обычаю и закону его народа. Но эта ночь принадлежит нам. После ужина я согреваю немного воды. Кили раздевается по пояс и плещется под тонкой струей, забрав волосы повыше. Недовольно фыркает, когда вода попадает в глаза. Потом выпрямляется медленно, весь в капельках воды, и, глядя мне в глаза, вытирается поданным полотенцем. Я стараюсь не оглядывать крепкое точеное тело с мощным разворотом плеч, потому что он замечает каждое движение глаз. Стоя против него, я чувствую себя такой маленькой и хрупкой. Может быть, именно это так и нравится ему. Его глаза стремительно темнеют, и внезапно он отшвыривает полотенце. Подходит ближе и кончиками загрубевших пальцев ласково, трепетно касается моего лица. Узкие человеческие постели не годятся для гномов. Кили лежит, заложив руки за голову, я прижимаюсь щекой к его груди. Нелегко заснуть, если знаешь, что утром предстоит расставание. Приходится в несколько часов проживать то, что могло бы растянуться на долгие недели. Я тихонько вожу пальцем по его груди, путаясь в кудрявой черной поросли. Кили поворачивает голову и утыкается мне в волосы, продолжая ровно дышать. - Знаешь… – невнятно шепчет он уже сонно и ужасно мило. – Все-таки… так странно, что именно ты… оказалась рядом с Торином тогда… спасла его... от... ммм. Он разнеженно вздыхает и трется о мои волосы колючей щекой. Я улыбаюсь и провожу рукой по его груди, лаская так, как он больше всего любит. Шепчу: - В этом нет ничего странного, Кили. Ничего. Его дыхание сбивается, он громко сопит, вжимается в меня, и мы еще немного возимся на полу просто так, ради забавы, а потом он обнимает меня и, совершенно счастливый, засыпает. Луна льется в окно, и мои глаза начинают смыкаться тоже. Завтра будет новая разлука, но за ней наступит новая встреча. Когда-нибудь ничто не сможет увести его далеко от меня. И, засыпая, я надеюсь, что ему никогда, никогда не приснится та, другая битва, в которой меня не было рядом.