Клеймо

      Седзи разъехались с тихим шорохом, пропуская внутрь холодный, влажный после дождя воздух. Тот скользнул вдоль по полу к токонама, обогнул фигуру перед нишей, мягко огладил открытые участки кожи, прежде чем игриво вильнуть к свечам, заставляя пламя тех испуганно наклониться к воску, почти исчезая. Но фигура не сдвинулась, не обратив внимания ни на холод, завладевающий пространством комнаты, ни на зашедшего внутрь шиноби.       Внутрь пробивался слабый лунный свет, преодолевая стеклянную веранду и просачиваясь сквозь тонкую бумагу седзи. Свечи откидывали причудливые тени на бледное, истощенное лицо мужчины, что сидел на полу, прикрыв глаза. Его грудь тяжело вздымалась, губы кривились, как от сильной неприязни или сдерживания крика, брови то и дело хмурились, отчего лицо казалось каким-то жестким, но в остальном он выглядел спокойно, хотя медитация явно давалась ему плохо, если и вовсе не была натянутой для показательного, наигранного умиротворения, сочетающегося с хладнокровным спокойствием.       Прошла долгая минута, пока пришедший не выдохнул, словно отойдя ото сна:       — Очнулся!..       Но шиноби так и не обернулся, а тело подвело его, содрогнувшись от тихого голоса брата; плечи напряглись, чуть приподнимаясь, ладонями он больно впился в скрещенные колени — все это с головой выдавало его ужасное состояние, граничащее с громким отчаянием и злобной угрюмостью. Помолчав, он раздраженно кинул, так и не обернувшись:       — Уходи!       — Тобирама!       — Проваливай!       Они оба замолкли, злясь друг на друга, — глубоко задетые, обиженные, непонятые, ведь раньше такого не было — Тобирама никогда не отталкивал брата, а тот в свою очередь не был таким… вмешивающимся? Тобирама не знал, как описать это, но после того, как он получил свои клейма слабого, поверженного шиноби, любая забота, даже подобие, воспринималась остро, колко, словно издевательство над ним и его уязвленным состоянием. Мужчина знал — это на всю жизнь, и это правда горела жарким пламенем внутри, подпитываемым злостью и горечью — это был позор. Начиная с того, что он попался, как мальчишка, заканчивая тем, что враг заклеймил его пожизненными, не выводимыми ирьениндзюцу шрамами. Его клеймили, словно породистую скотину, ставя метку хозяина на самом видном месте.       — То…       — Хаширама, — жестко и быстро перебил брата шиноби, — просто уйди. Оставь меня одного.       Но тот и не вздумал слушать. Его лицо исказила гримаса отчаяния и злости, он быстро пересек разделяющее их пространство и настойчиво положил руки на плечи брату, выражая некое сострадание и упорное желание быть рядом. Тобирама посмотрел на него через плечо, смеряя разозленным взглядом. Шрамы на его лице кровоточили, сильнее очерчивая изгибы лица, но ни капельки не страшили. «Непривычно», — так охарактеризовал бы лицо брата Хаширама, но никак не «уродливо». Шиноби всегда получают шрамы. Заканчиваются и начинаются новые бои, враги сменяют друг друга, разные и новые техники клеймят тела — это было частью их мира, и хотя Хаширама понимал стыдливость брата, он никак не мог ее принять.       Брат был воином. Но сейчас словно сдавался.       Мужчина лишь сильнее сжал плечи, полностью игнорируя раздраженность и неясную неловкость, излучаемую родным человеком. В конце концов, Хаширама надеялся, что Тобирама осознает: его шрамы — не клеймо, а показатель его силы, что даже в плену, под пытками, он не выдал тайну того, где находится убежище клана.       Он спас их. Своих людей.