син-те-ти-ка

      Пластик, думает Тимми. В руке ярко-красный пластиковый стакан, на дне которого ядрено-оранжевая жидкость с явным привкусом водки. Из колонок доносится что-то искаженное басами, неживыми электронными звуками и тоскливым вокалом. Типичная американская вечеринка с джелли-шотс, бильярдом и пьяными разговорами едва знакомых людей. Не то чтобы Тимоти ожидал чего-то иного, нет.       Ему просто тошно. Хочется неизвестно чего, или вообще ничего не хочется. Он затягивается предложенным кем-то косяком и выдыхает дым тонкими струйками через нос – опустошая легкие, надеется на пустоту в голове.       У жены Арми крашеные волосы. Совершенно точно крашеные – настоящие не блестят так и не могут быть такого однородного цвета. Цвет приятный, вроде бы, даже почти не вызывает отторжения. Ассоциации с густым и сладким горячим шоколадом. Но Тимми отчего-то все равно передергивает. Синтетика, думает он. Подделка, фикция.       Ему тошно.       Арми обнимает её за талию и присоединяется к разговору – они стоят метрах в пяти от него, компания счастливых красавцев «немного-за-тридцать», улыбаются ослепительными винировыми зубами и ведут разговор почти киношно. Тимоти не слышит их, но знает, что сценарий отточен до мельчайших деталей – никаких заминок, натянутых пауз и неловких фраз. Арми даже заказ в забегаловках делает исключительно поставленной сценической речью, словно со сцены Бродвея. Она приросла к его голосовым связкам, как к губам приросла улыбка, которая почти в любой ситуации выглядела к месту. По негласному правилу.       Тимми допивает залпом своё оранжевое пойло и хочет кинуть развязно стаканчик прямо в затылок Хаммеру. Подумаешь, ему двадцать, он надрался основательно и курнул, неужели не поймут его? Пульсом бьется желание разрушить этот мир правильных красивых кукол, словно выполненных на заказ. Внести смятение в эту сублимацию реальности. Он с размаху опускает стаканчик на стеклянный столик, кажется, приминая крашеный пластик. Закрывает лицо освободившимися руками.       Какого черта так хуево-то, ну почему?       Арми в глянце – вообще икона, прости Господи. Тимоти как-то залип у журнальной стойки в аэропорту, бездумно поглаживая прохладную обложку. Хаммер как создан для всего этого – для холодных вспышек, для выгодных ракурсов, один прекраснее другого, для умелой кисти ретуши в фотошопе. Шаламе покупает журнал и дома рвет его на мелкие части – хорошая глянцевая бумага беззащитно падает лоскутками к его ногам, кружится по комнате. Что он испытывает? Черт знает. Мнет обрывки подошвами ботинок, оставляя на них россыпь мятых отметин и пыль улиц. Слёзы отчего-то наворачиваются на глаза. Это сублимация, это ненастоящее. Это глупо.       А теперь еще и комнату убирать.       Улыбающийся парень в растянутом зеленом свитере любезно предлагает ему еще один стакан с синтетическим питьем. Шаламе только плечом дергает и тянется за красным пластиком. Думает, как бы ему слинять отсюда, чтобы никто не заметил. Он лавирует между людьми, топчется бесцельно у барной стойки. Красивый дом, как раз для таких вечеринок. Больших и холодных, как гребаный Северный Ледовитый. Точно, потому что слово «душевный» тут может ужиться только в качестве истекающего ядом сарказма – на деле все, от реального отношения людей друг к другу до их сердец тут настолько холодное, что Снежная Королева охуела бы от жизни.       «Переигрываешь, Тимми» - говорит в его голове один из режиссеров, с которым он работал когда-то в детстве.       Нет, от Арми просто так не съебешься. Он же из любого бункера достанет потом своими услужливо-вежливыми сообщениями. Что-то вроде «Что-то не так, Тимми-Тим?». «Тебя кто-то обидел?». И контрольный «Я переживаю за тебя». Не то чтобы Хаммер навязчив, отнюдь. Но стоит ему включить эту наигранную братскую заботу, Тимоти хочется запустить новым айфоном в стену в лучших традициях избалованных нервных деток. Потому что вранье, ложь, неправда. Син-те-ти-ка. Потому что за все, что Арми делает из вежливости и потому-что-у-людей-так-принято Шаламе тянет смачно так залепить ему по лицу.       Красивому глянцевому лицу.       Интересно, красная ли у него кровь? Или голубая? А может, серебряная?       Тимоти смеется будто бы весело, с тонкими нервными нотками, едва заметными чужому слуху. Миниатюрная девочка рядом принимает его смех за отличный повод начать разговор, словно только этого и ждала. Спрашивает, что его так рассмешило.       У неё ровная фарфоровая кожа и явно не свои волосы. Все так иронично. Тимоти хочет притвориться прокаженным, укусить её за изящную кисть, понести какой-то бред. Тимоти хочет вырваться из этого круга одинаковых и принятых в обществе фраз и действий. Ему нехорошо – ведет немного в сторону, щеки вспыхивают. Он извиняется (социальный, блять, конструкт!) и неровными шагами бредет к выходу.       Он вспоминает, кажется. Восстанавливает в голове, откуда ноги растут у этого пиздеца. Сам себе врет, конечно, потому что не забывал никогда. Помнил почти два года, вынашивал в себе, как раковую опухоль, эти воспоминания о не-глянцевом Арми, о настоящем, об-мать его-оригинале.       О свежей грязи под почти идеальными ногтями, раскаленном тосканском солнце, липких фразочках о мимопроходящих итальянках. Трава, абсент, минимум сна и работа по пятнадцать часов, изнуряющие съемки и честные, ненаигранные фразы – вроде «ненавижу все» или «хочу трахаться». Италия снимала предрассудки, как рубашки, оголяла все самое сокровенное, показывала и лица, и души без грима и фотоэффектов. Честные эмоции калейдоскопом ярких кадров, семь смертных грехов во всей их отвратительной красоте.       Тимми помнил, что Хаммер мог материться через слово, если что-то его сильно раздражает. Мог схватить за руки до красных отметин, швырнуть в стену, как щенка. Успокоиться потом, обнять, вымаливать прощение. Шептать, что не сдержался и вспылил, что не хотел ничего плохого. И не сдерживается тоже, даже не пытается, когда возникает это животное притяжение, когда можно было еще остановиться, сделать над собой усилие, не ввязываться, блять, в эти отношения. Тимоти винит себя. Да, не только его. Но и его тоже.       Сквозь пелену слёз он не видит даже лица паренька, который дает ему крепкую сигарету. Пареньку похуй, что Шаламе плачет, и Тимми от этого спокойно и хорошо – он отходит куда-то в подворотню, к красной кирпичной стене, и драматично сползает по ней на грязную землю.       Переигрываешь, Тимми. Ну и прекрасно. Ему можно, он сохнет по этому двуличному манекену, в котором поровну приличных манер и ебанутых секретов. Второй год сохнет.       Нет, никто никого не совращал, не было никаких принуждений – все было обоюдно, спасибо, хотя бы, на этом. Но Тимоти было восемнадцать, паутиная путаница в голове и детские, шаткие, как старый забор, представления о реальной жизни. Все это кружило голову, манило своей притягательностью – они прятались, как секретные агенты, воображали себя героями этой самой книги. Глупо, правда? Он, Тимоти, осознанно воображал. Хаммер же играл в подростка. Маялся этой штукой, которая называется умным словом «эскапизм». Побег от реальности, другими словами. От тяжелых семейных будней, обязанностей примерного мужа и отца, четкого плана поведения в обществе. Оливер бы так не поступил. Безответственно, да. Трусливо, непродуманно, эгоистично. Да.       Реально? По-настоящему? Так, как это бывает в грубой, далекой от глянцевых романтичных историй действительности?       Да.       Нагревшийся фильтр обжигает пальцы, а затем и губы. Тимми матерится и откидывает окурок подальше от себя, на автомате прижимая обожженные пальцы к прохладной шее. Слюна горькая, как яд, и от него несет теперь за версту табаком. Красивый дорогой костюм безнадежно испорчен грязью нью-йоркской подворотни. Тимоти шмыгает носом и вдруг пьяно улыбается, скидывая лаковые ботинки. Кидает левый куда-то в темноту и загребает белым носком пыль.       Хреновый ты друг, память, думает Тимоти. Ему бы хотелось забыть взгляд этих заискивающих голубых глаз, трусливый и напуганный, когда Хаммер сказал эту фразу в первый раз.       «Ты же ничего ей не скажешь, Тимми-Тим?».       Обычно пишут, что сердца разбиваются, как хрустальные фужеры, но тогда Тимоти просто замутило. Честно, блевать хотелось от всей ситуации.       Побежал бы, конечно, сверкая пятками, рассказывать его жене, в каких позах они имеют друг друга по вечерам. После съемок и бутылки итальянского вина за десять евро из ближайшего супермаркета. Послал бы открытку с видом городка и подписью «Твой муж любит мою задницу».       Это так, типа, он себе все представлял?       Он подумал тогда еще, хотел даже спросить, но по юности смелости не хватило. Типа, а чего ты больше боишься, Арми? Того, что она узнает, что ты ей изменяешь, да еще и с мальчишкой-почти-что-школьником?       Или того, что я видел тебя настоящим, со всеми твоими кинками, шрамами и несовершенностями? Со всеми грязными мыслями, неблагородными поступками, не к месту сказанными фразами?       Многие ли могут похвалиться таким незабываемым опытом, а, Арми Хаммер?       Тимми злится, злится до беспомощного крика в пустоту грязной улицы, до сбитой о красные кирпичи костяшки. Он думает, как бы можно было сейчас классно повеселиться – пойти обратно в дом и схватить его за шиворот, вытрясти из него всю эту притворную шелуху. Или написать в его ванной какие-нибудь невообразимые пошлости на зеркале красной помадой. Выкинуть что-то непростительно глупое, чтобы ему было стыдно перед своими холеными белозубыми друзьями.       Но Тимми только срывает галстук и кидает его на лестницу у порога его дома. Достает телефон, почти вслепую блокирует его номер и бредет домой широкими шагами, в грязных брюках и в одном лакированном ботинке. Как гребаный фрик. Да кому какое дело? Пошли все нахуй. Все.       И он, Хаммер, в первую очередь.