Вовремя

Пальцы у Локи тонкие и гибкие, а еще — сильные. Тор это знает точно: сотни раз он видел как его брат творит ими магию, сплетая сложные узоры из рун, сотни — как ловко управляется с боевыми ножами, словно танцуя. Видел — в прошлой жизни. Эта жизнь — новая. Нет больше Асгарда с его золотом и помпезностью, нет мощеных улиц, высоких колон и садов, разбитых прямо под окнами царского дворца. Ничего нет — сгорело, истлело, рассыпалось пеплом по ветру. Ему, Тору, оставить бы все позади, забыть о широких коридорах, о цокоте копыт лошадей по мостовой, о свечение Бифреста в сумерках. Ему бы забыть, оставить позади, в прошлом. Ступить, наконец, в новую жизнь, где он больше не тот беззаботный мальчишка, мечтавший о победах и завоеваниях, где он — Царь, отвечающий за целый народ. Ступить и понять — все изменилось. И в этой жизни, в новой, начатой с чистого листа, Локи стоит напротив, у двери. Та безделушка, многогранная, как и он сам, лежит в его пальцах, тех самых, ухоженных и аккуратных. Он крутит ее — скосив взгляд, с обманчивым интересом рассматривая, словно пришел за ней, а не к Тору. — Так ты меня обнимешь, братец? — Голос у Локи чуть хрипловатый. Быть может, думает Тор, Локи сорвал его в пылу битвы. Быть может — волнуется. — Я весь исстрадался от ожидания. Язвит. Он всегда язвит, и насмешки — это часть Локи. Еще тогда, когда он был ребенком, едкий их привкус въелся во все его слова. Все — кроме тех, которые произносил Локи для Фригги. Тор помнит: брат никогда не позволял себе грубить или насмехаться над матерью, всегда почтиво склонял перед ней голову и касался ее рук так аккуратно и трепетно, как не касался кого-либо еще в своей жизни. Мать Локи любил. Говорил — любит и Тора. Тогда, в прошлом, говорил, идя с ним, с Тором, на коронацию, перед всем, что разделило их: до Йотунов, до битвы над Нью-Йорком, до Эфира и до Рагнарека. И до этого, и раньше, и раньше. — О, Ваше Царское Величество, быть может, я не вовремя? — Снова спрашивает Локи, и Тор дергается. Тон брата ни сколь не уменьшает его радость: он и верно рад тому, что Локи перед ним, живой и настоящий. Локи — такой, как он есть. Локи язвит, потому что защищается. Язвит — потому что прячет свои настоящие эмоции подальше, боясь, что если его прорвет, то они все обернутся против него. Быть может, если бы было не так, если бы Локи пришел каяться, склонив голову, признающий свою вину и поставляющий горло, то Тор бы вспылил — неправда. Потому что не умеет, не может Локи ломать свою гордость. Может — для выгоды, для спасения собственной шкуры. От сердца у него, увы, все по-другому. Но Тору плевать. Он уже прочуял, понял. И словно гора валится с его, Тора, плеч. Тяжелая, неподъемная, она лежит на них долго, давя своим весом к земле. Гора — совокупность обид, разочарований, а еще — тайной и тонкой надежды, светящейся нитью обвивающей все остальное: Локи — не враг. Локи — это Локи. Он просто другой, мыслящий не так, как те, кто Тора окружают, как сам Тор. — Вовремя, — наконец, отвечает Тор. Он думает: ты всегда вовремя. Думает — и молчит, не решаясь превратить эти мысли в слова, словно если те обретут вес и плоть, Локи пропадет. Ты всегда вовремя. Всегда. Вовремя. Локи, кажется, знает и сам. Его не-улыбка становится более искренней и теплеет, теплеют и зеленые глаза. Он усмехается странно-знакомо и задорно, словно замыслил новую шалость. Так Локи улыбался тогда, когда они с Тором сбегали через разломы в другие миры, будучи еще юнцами, зная, что Один будет вне себя от ярости. Так он улыбался тогда, когда творил змей на потеху брату и себе, и те катались вокруг фонтана во внутренней части дворца в своем змеином танце — танце осени. Так улыбался Локи тогда, когда впервые, склоняясь ближе к Тору, — давно, так давно это было — коснулся сухими и теплыми губами его губ. Так он улыбается сейчас — пересекая каюту в несколько широких шагов, словно боясь того, что, помедлив, не решится, обернется и сбежит, и сам заключает Тора в объятия. — Знаешь, — говорит Локи. Он кладет подбородок на плечо Тора, и голос его звучит у самого чужого уха: — У Мидгардцев есть пословица: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Раз уж ты не торопишься исполнять свое обещание, то так и быть — его за тебя исполню я. А потом Тора прорывает: он смеется, громко и заливисто, словно не было никакого Рагнарека, не было Хелы, смерти отца, словно на месте его глаз и светлые волосы. Смеется — потому что Локи, кажется, всегда останется Локи, и даже в такой ситуации умудрится вывернуть все так, словно все ему должны.