По-Русски...

      «— Ну что же Вы, Николай Васильевич, умудрились же… Хотя Вы и так уже разок обманули безносую, обмануть-то обманули, да вот только она ко всем приходит, рано ли, поздно ли. Ну ничего, смерть — это еще не конец. Да и поправимо все голубчик, — рука в перчатке проходится по аккуратно причесанным черным локонам. — Господь Бог Вам уже, конечно не поможет, но я вот могу…»       Гоголь рывком садится в кровати, какого черта ему постоянно снится это стремный сон. Парень тянется за мобильным, лежащим на другом конце постели и внутренне холодеет. Его пальцы натыкаются в темноте на что-то, на кого-то. Коля жмурится и старается дышать ровнее, еще гипервентиляции сейчас не хватало, он уговаривает себя открыть глаза, такое бывало раньше, он видел то, чего не было, иногда даже припадки случались, но это сейчас пройдет, совершенно точно пройдет. Он открывает глаза, снова протягивает руку, и его встречает пустота. Парень выдыхает и, наконец, находит телефон, снимает блокировку, нечаянно включая вспышку, и тут же, вскрикнув, резко садится на кровати. Напротив стоит мужчина в алом пальто и улыбается, и нет, ничего хорошего в этой улыбке — ни добра, ни тепла, глумливость, да, возможно, интерес. Это тот самый мужчина из его снов, нет, из кошмаров, в которых он видит себя со стороны — белого, белее обычного, с синими губами и переставшего дышать. Коля забивается в комок из подушек и одеяла, его бьет мелкой дрожью, он нутром чует — ничего хорошего не жди. Незнакомец делает шаг к кровати, сердце Гоголя заходится в совершенно истеричном ритме, а сам он скатывается с постели и забивается уже в угол спальни.       — Ну-ну, Николай Васильевич, не стоит так бояться. Я же помочь пришел, –качает головой мужчина и, остановившись, опирается обеими руками на трость.       Гоголь не может выдавить из себя ни звука, он лишь вцепляется в край футболки и мобильный, ему страшно так, как не было еще никогда. Мужчина же напротив, удивленно вскидывает брови и со смешком решает прояснить ситуацию:       — Вам, мой хороший, не меня бояться стоит, — весь вид Гоголя выражает вопрос «а кого?». — А Вы посмотрите внимательно, хорошенько посмотрите.       И Коля смотрит долго, пока очертания его спальни не размываются, смазываются в одно сплошное серое пятно, а потом картинка резко становится четкой. Только радости это не вызывает… На кровати лежит он сам, только вот все, как в том сне — слишком белая кожа, синие губы, и он не дышит. От увиденного у Гоголя случается приступ, он судорожно хватает воздух ртом, но все равно задыхается, и непременно Коля упал бы на пол, теряя сознание, если бы сильные руки не подхватили его.       — Николай Васильевич, голубчик, послушайте меня, — голос незнакомца больше не кажется насмешливым. — Не конец это еще, было у нас с Вами уже такое.       — Я Вас не знаю… — непослушными губами и охрипшим голосом шепчет Гоголь.       — Знаете, родной, только вот не помните, — с какой-то непостижимой тоской отвечает мужчина.       — Да откуда же… — пытается возразить Коля, но незнакомец стягивает зубами со своей руки перчатку и касается горячей ладонью лба парня.       Прикосновение обжигает, но оно такое знакомое, будто и правда раньше эти руки касались его. Голова болит, болит ужасно, но Коле важно знать… фантомные воспоминания, словно фильм, который ты уже когда-то смотрел. Голову наполняют моменты его прошлой жизни, чужой жизни, где он любил и был любим, где было место ужасам и мистике, где каждая минута, проведенная вместе, была ценнее состояния, где был огонь, меловой круг…       — Нет! — вскрикивает Коля.       — Нет? — убирая руку со лба парня спрашивает мужчина.       — Нет, Яков Петрович, это не моя… — Гоголь осекается, понимая, что знает, как зовут его ночного гостя. — … жизнь.       — Вот-вот Николай Васильевич, — улыбка трогает губы мужчины, только улыбка больше не кажется злой или еще какой-то, кроме как грустной и теплой. — Ваша, мой хороший, Ваша.       — Но как…       — А вот так Николаша, через века, — усмехается Яков Петрович.       — Я не понимаю… — выпутываясь из рук мужчины, возражает Коля, он смотрит на свое же тело на кровати. — Я что же… Я умер?       — Да, — простой ответ.       — Я уже умирал? — глаза Гоголя наполняются солеными слезами.       — Да и не раз, — парень может только догадываться, сколько боли его смерть приносила Якову.       Коля не успевает удержать вопрос и видимо наносит еще один болезненный удар:       — Сколько? И почему?       — Достаточно, чтобы любое сердце, даже нечисти, начало болеть, — отвечает Яков Петрович и замолкает, он так долго молчит, что Гоголь уже собирается повторить, почему же он умирает. — Я… я совершил преступление, а расплачиваешься ты. Меня наказали твоей злой судьбой, каждую жизнь ты проживаешь одинаково в страданиях.Видения твои да припадки, все моя вина… И умираешь ты всегда в муках, в одном возрасте.       Парень молчит, он действительно чувствовал острую боль последние несколько дней, словно грудную клетку сжимали и грызли изнутри. Но что бы умереть? Хотя ведь так и бывает, «смерть — это то, что случается с другими». Коля смотрит беспомощно на мужчину, неужели он постоянно так…       — И что теперь? — парень старался говорить ровно и не поддаваться панике. — Я умер, но я тут с Вами…       — Это другая сторона, — задумчиво произносит Яков Петрович. — А теперь ничего… скоро рассвет и мои силы кончатся, и я не смогу тебя больше удерживать в этом мире.       — То есть я снова исчезну?.. — воспоминания все еще лениво всплывали, но все они были лишь об одной жизни, видимо о самой первой.       — Исчезнешь, а потом родишься снова, вырастишь, испытаешь множество невзгод и боли, а потом умрешь перед своим двадцать первым днем рождения, — мужчина протягивает руку и касается пальцами щеки парня.       — И сколько раз Вам так еще страдать? — спрашивает Коля, подаваясь прикосновению.       — Вот всегда ты такой… Не о себе заботишься, тебе бы, Коленька, меня винить… обвинять в своей судьбе и злиться, кричать. Но ты, хороший мой, для меня все, — Яков Петрович вздыхает тяжело и притягивает к себе, обнимает.       — Ну… — с ответом Гоголь не находится, только кладет голову на плечо мужчине да обнимает в ответ, это кажется правильным, знакомым. Родным. — А чего мне Вас винить? Раз Вас моей судьбой наказали, значит, и я виноват.       — Ох глупое дитя, не виноват ты ни в чем, кроме своей тяги всех спасать… — улыбается Яков Петрович куда-то в шею парню. — Светает, Коленька…       — Яков Петрович… Найдите меня потом, в следующей жизни, найдите, пока я жив еще буду. Я ведь не вспомню Вас сам, а я не хочу забывать! — судорожно шепчет Коля, почти касаясь чужих губ своими, отстраняясь немного и смотря в глаза. — Яков Петрович, не вините себя, я прошу Вас, что бы там не случилось, важнее, что сейчас Вы со мной.       Коля прижавшись в нежном, почти целомудренном поцелуе, улыбается и начинает таять, становясь прозрачнее и, наконец, исчезает. А где-то на другом конце Санкт-Петербурга начинается новая жизнь, которую Яков Петрович обещает спасти на этот раз.