Пора лечить фобию

      — Даже узнать, что я не из этого мира? — замираю в ожидании ответа. Арахнид не отвечает и не двигается. Неудобно, что глаза закрыты. Я не вижу его реакции. Убираю руку и смотрю на лицо паука. Тот выглядит слишком спокойным, разве что немного недоумевающим. И всё же непривычно смотреть на человека с серой кожей и шестью глазами, хоть и четыре из них закрыты.       — Но я уже это знаю, — вот теперь из нас двоих выгляжу удивленным только я. Причем именно таким, каким я представлял паука.       — В смысле, знаешь? — может, он не понял, может, думает, что я «не от мира сего»? — Я совсем из другого мира. Понимаешь? Я родился не как вы. Я жил не как вы. Я вот совсем другой.       — Знаю. Мне Михаил рассказал об этом ещё в первый день нашей встречи, пока ты лежал без сознания.       Тупо хлопаю глазами. Чувствую себя школьником, которого вызвал к доске учитель по физике и ждет ответа на задачку. Миша, сколько ещё ты натворил дел, о которых я не знаю?       — Что ещё он тебе сказал? — стараюсь говорить спокойно и заинтересованно, но сдерживаемая злость заставляет голос сорваться на какой-то писклявый и противный, на мой взгляд.       — Что ты не любишь, когда к тебе ломятся в дом, потому что в вашем мире это не принято, — добавил уверенно паук, и это прозвучало так, словно он заучивал эту фразу дословно.       — Вот молодец! — смеюсь, по-моему, слишком громко, чтобы смех был адекватным. Но в принципе, не поржать здесь сложно. Из всего многообразия того, что можно было бы посоветовать пауку «не делать», он выбрал это. Ну да, если паук просто не будет ломиться ко мне в дверь, мне будет легче. Да. Так. С этим шкетом уже ничего не сделаешь. От него просто надо ждать, откуда в очередной раз прилетит проблема. — Ну ладно, что было, то прошло. Но я пару советов тоже дам. Не надо так гоняться за мной, особенно прыгать. У меня уже нервы расшатались с вами.       — Хорошо, я буду знать, — улыбаясь, отвечает паук, смотря нечеловеческими и жуткими глазами. Хотя нет, как может быть жутким этот добросердечный, радушный взгляд? У некоторых людей взгляд куда противнее. У них он холодный, страшный. смотря в них, ты понимаешь, что человек, не моргнув глазом, может уничтожить тебя, если ты встанешь у него на пути. С такими людьми противно разговаривать, да и даже находиться рядом. А у Дукана глаза теплые, наполненные светом. Золотистая радужка ярко выделяется на фоне черного «белка» и зрачка, и кажется, будто она сияет изнутри. Это определенно глаза хищника, но в них нет той холодной пустоты убийцы и лицемера. И несмотря на то, что я относился к пауку, как к глупцу, его глаза смотрят так спокойно, как могут только мудрецы. Хотя, я же не видел до этого мудрецов, откуда мне знать? А ещё они полны какой-то нежности и … обожания?       От последнего передернуло все тело, и я отвернулся. Паук, видимо, решил, что я дошел до своего «предела», а поэтому посторонился, чтобы быть более незаметным. Как только он отошел, моё внимание привлек совершенно разбитый сарай. Он выглядел так, словно какой-то зверь попытался разорвать его на кусочки, как живую тушу. Из стены были выдраны доски, причем я даже представить себе не могу, чем их можно было так выдрать.       — Что это? — говорю, приближаясь к сараю и поднимая остатки преступления. — Вчера же всё нормально было.       — Разве? Я не обратил внимания, — следует за мной арахнид и осматривает многострадальное творение рук моих. — Разве оно не было таким?       — Конечно, нет. Эти доски были стеной, сено лежало внутри, грабли тоже. Кто-то явно постарался с особенной злобой это сделать, — беру грабли и осматриваюсь в надежде найти улики.       За всё время нахождения здесь я не видел ни зверей, ни ураганов. Да и какая природная стихия может такое сотворить? Она бы сотворила похлеще, и ночью бы я точно заметил. Да и арахнид был долгое время на улице. Он бы вряд ли такое проглядел. Остается только зверь и недоброжелатель. Но люди здесь думают только о пауках, и я теперь знаю почему. До меня им дела нет. Даже соседи ко мне равнодушны. Может, это из-за Дукана? Кто-то ещё не исцелился и решил, что я слишком плохо отношусь к «своему пауку», да и всеми любимому арахниду в целом? Да нет, это привилегия фанатов, а не фанатиков.       — Дукан, а здесь ещё сумасшедшие не водятся? — оборачиваюсь, чтобы обратиться к другу, но того уже и след простыл.       Куда это он пропал? Несколько дней мне покоя не давал, а теперь смотался? Может быть, этот хищник опасен для пауков, а не людей? Вот тебе, блин, и герой! Бросил на произвол судьбы, как только проблема у друга наметилась. Ладно, с ним потом по душам поговорим. Сейчас мне надо что-то придумать, чтобы обезопасить свой дом…

***

      Такого подвоха я, признаться, не ожидал. Мастерю я, значит, заново сарай, а тут ко мне заявляется процессия со старостой заповедника во главе и заявляет, что паук выбрал меня для супружества. Да возрадуюсь я. Я решил подробно этот момент не показывать, ибо возмущения и мата от меня шло слишком много, чтобы оставить чистый рассказ без цензуры. Пришлось зацензурить всё. Но кто же знал, что эти сумасшедшие фанатики сильны не по статусу? Арахнид превыше всего, а потому все решили разом забыть про мою фобию. И нет, это не смешно. Они связали меня в два счета, словно я необученный ребенок, неумеющий совершенно драться. Это больше похоже на жертвоприношение. Ночь. Граница заповедника. По ту сторону арахниды и впереди которых стоит кто, как вы думаете? Дукан со странно довольным выражением лица.       — Дукан, что ты творишь?! — кричу ему, потому что это всё, что я могу сделать, будучи связанный по рукам, как какая-то чертова гусеница. Меня нарядили в какие-то странные золотые украшения и белую тунику, другой одежды здесь просто не придумали ещё. Неудобно, всё сжимает до удушья. Но самое противное, что я ничего не могу сделать. Даже мою фобию сейчас перекрывает этот страх невозможности противостоять тому, что творят остальные. Я готов звать Мишу на помощь, как единственного, кто сейчас способен что-то сделать, но не успеваю. Мне на лицо надевают золотую маску-кляп, похожую на клюв какой-то хищной птицы.       Люди поют странный мотив, больше похожий на ритуальный клич к бою, чем «свадебный» как они его назвали. Пауки со всех сторон глядят хищными золотыми глазами, почти растворившись в темноте, а потому только золотая радужка и горит во тьме жуткими кольцами. Дукан ничего не говорит, он тоже принарядился, но он одет в черную одежду, а украшения на нем серебряные и больше напоминают доспех. Всё превратилось в какой-то жуткий ритуальный мотив, в котором растворяется даже моё сознание, оглушенное пением и мельканием существ вокруг. Страшно. Мне впервые по-настоящему, до чертиков страшно. Это не тот страх, как при фобии, когда противно и неуютно, когда падаешь в обморок, потому что тело так реагирует на предмет твоего страха. Это какой-то животный внутренний страх. Меня оглушает стук собственного сердца. Я вспоминаю жуткие картины с армии, когда нас отправляли в горячие точки, а там всё было таким же угольно черным. Из-за этого страха перестаю соображать, просто как зверь мечусь, стараясь бороться за свою жизнь и свою свободу. А меня тащат под эти жуткие ритмы к границе. Люди смотрят на меня с довольными улыбками. Нет, они не безумцы, но от этого страшнее. Они делают всё это безумие осознано.       Я только отвлекся и, посмотрев вновь перед собой, обнаруживаю рядом Дукана. Сейчас все его глаза открыты, и я чувствую, как тело пробивает ледяной дрожью. Забудьте всё, что я говорил утром. Я его боюсь. Очень. Две руки выхватывают меня из рук «провожатых», обнимают, другие две держат мою голову прямо, не давая пошевельнуться. Дукан приближается и целует. Пылко, не как раньше. Может, это не он? Может, это всё обман? Но после поцелуя он закрывает мне глаза, привычно, как всегда, и ведет куда-то. Не могу ни вырваться, ни сопротивляться. Что, черт возьми, происходит?       Стало холодно. Ночь уже окутала этот мир. Слышу эхо шагов. Мы в какой-то пещере? Мне не дают ничего увидеть, но я уже не слышу больше никого, кроме нас.       — Дукан! — грозно зову, но мне не отзываются. — Что ты творишь?! Что происходит?       — Мы пара. Я выбрал тебя, — коротко отвечает он слишком довольным голосом.       — Ах, выбрал! — рычу. — Я не соглашался!       — Тебе плохо со мной? — удивляется паук. — Ты выглядел вполне спокойным.       — Я думал, что мы подружились, — пытаюсь вырваться, но все тщетно.       — Мы пара, — коротко отвечает паук и резко притягивает к себе, чтобы снова поцеловать. Но я его кусаю, и сильно, до крови. Ну а что? Тоже защита.       Дукан взвывает и выпускает меня. Отпрыгиваю, наконец-то открыв глаза, и вижу недоумевающего паука перед собой. Так же осознаю, что мы в доме, похожем на каменную пещеру со входами-дырами и почти полностью отсутствующей мебелью.       — Лёша, — говорит паук, поднимаясь и приближаясь ко мне. Его взгляд всё так же полон обожания, но теперь в нём вместо нежности затаилось желание, делая паука пугающим хищником.       — Алексей! — рычу, отступая. — Не приближайся.       — Почему? — непонимающе склоняет голову арахнид, продолжая приближаться. — Всё по законам. Мы пара.       — По вашим законам, по моим — нет, — продолжаю отступать. — Я сказал, не приближайся, — говорю холодно, присаживаюсь, готовясь на случай чего убегать и уворачиваться, ибо драться со связанными руками надо ещё постараться.       — Но ты в нашем мире, — спокойно говорит арахнид. — И теперь ты мой.       Да что с ним такое? Это не может быть Дукан! Он хороший, добрый паучок, к которому я почти привык. Сначала Миша, теперь он. О скольких ещё я создал ошибочное мнение? Паук приближается, но не резко и не наскакивая, как раньше, словно соблюдая то, о чём я ему сказал. Но от этого не легче, ведь мне некуда отступать, везде стены. Паук притесняет меня к стене, и я теперь чувствую его паучью часть тела, которую в темноте было не разглядеть. Чувствую, как на фоне всего фобия напоминает о себе и начинает скрестись, как в былые времена. Но сейчас у меня есть проблема посерьезнее — паук, нависший рядом и отрезавший мне пути отступления руками. Одной он провел по моей скуле. Плохо. Фобия берет верх. Уже не могу контролировать организм. Ощущаю дыхание паука у уха. Все тело прошибает мелкой дрожью, но я уже не знаю от чего.       — Ты мой. Смирись, — коротко говорит он. А дальше как будто кто-то выключил рубильник. Я отключаюсь.       Да, Лёша, как же ты на войне-то не помер со своими обмороками? Но на фоне слышу последние слова, произнесенные знакомым, но холодным голосом.       — Ты перестарался.