Слушание номер девяносто семь

— Судебное заседание Визенгамота под номером девяносто семь о преступлениях во время второй магической войны объявляю открытым. Приведите заключенного! — голос нынешнего министра магии Кингсли Шеклболта эхом отразился от стен зала суда, до краев заполненного ведьмами и волшебниками со всей Британии. Посмотреть, как будут судить одного из самых известных (можно сказать, даже печально известных) сторонников Волдеморта, народу собралось немало. Еще бы! Ведь это был долгожданный процесс Люциуса Малфоя. Войдя в зал суда, сопровождаемый двумя суровыми аврорами Люциус выглядел неким воплощением благородной сдержанности. Он неспешно окинул взглядом присутствующих и, конечно, заметил на их лицах ненависть, смешанную с несколько показным презрением. Но заметил и еще кое-что… Привычное спокойствие и умение держать себя в руках, не опускаясь до дешевых истерик, не могли не вызвать восхищение даже у тех, кто ненавидел его всей душой. Вообще говоря, Люциус готов был защищать себя сам. Тем более что все равно никто не смог бы сделать это лучше него, но министерские чиновники приняли другое решение, и Малфою предоставили специально назначенного адвоката. Адвоката, который (и Люциус был уверен в этом) будет работать исключительно в пользу обвинения. И этим назначенным защитником стала… Гермиона Грейнджер. Люциус незаметно нашел ее глазами. Сказать по правде, они не виделись уже почти месяц: с того самого (последнего!) допроса, когда Люциус уже в конце подтолкнул ее к стене и, тяжело вздохнув, начал жадно целовать. Не сказать, чтоб он мог объяснить себе этот поступок. Причем ни тогда, ни сейчас. Ведь даже в прошлое свое пребывание в Азкабане (с дементорами в роли охранников) он никогда не терял рассудка. Но в этот раз… его почти трясло от присутствия Гермионы Грейнджер: от ее самоуверенности, от ее превосходства, от демонстративного пренебрежения… и от самого ее вида! Казалось, никого еще в своей жизни он не желал ненавидеть так, как ее. И вообще никого не желал, как ее. «Да уж… В тот день я точно потерял рассудок...» Малфой снова вспомнил, как чудесно это было — целовать ее, как хорошо… И вспомнил, как Грейнджер почему-то вдруг ответила на поцелуй, тихонько застонав при этом. И как сам он словно бы растворился в происходящем. Потом, уже оставшись в пустоте мрачных каменных стен, Люциус не раз задавал себе вопрос: а что бы произошло дальше, если б один из охранников не начал открывать дверь?.. Итак, сегодня она была здесь. И Люциус не мог не заметить, насколько привлекательно выглядит сейчас мисс Грейнджер. Ему показалось, что за прошедшие недели в ней произошли какие-то изменения: всегда буйная копна волос сегодня была аккуратно уложена в красивую прическу, губы слегка подкрашены, а мантия, подчеркивающая цвет глаз, эффектно облегала грудь. Которая, нужно признать, неумолимо притягивала его взгляд. «Это она… так… подготовилась к слушанию?..» — Малфой тяжело сглотнул. Будто услышав эти мысли, Гермиона отвлеклась от бумаг, и их взгляды встретились. В первую секунду Люциусу показалось, что в ее глазах мелькнул испуг, но это быстро прошло, и теперь она пристально уставилась на него. А потом… к невероятному изумлению Малфоя, уголки ее губ дрогнули в еле заметной, совсем уж загадочной улыбке. «Интересно… Пожалуй, даже очень интересно…» — подумал озадаченный Люциус и неожиданно увидел, как Гермиона начала неторопливо пробираться к его креслу. — Здравствуйте, мистер Малфой, — приблизившись, она слегка оперлась бедром о высокий подлокотник, и грудь, от которой Люциус не мог оторвать взгляда, оказалась теперь лишь в нескольких дюймах от его носа. «Что, черт возьми, делает эта женщина?! Она что… пытается выбить меня из колеи еще до слушания? — мысленно рассвирепел он. — Ну уж нет! Я не собираюсь спускать с рук нечто подобное. Не на того напала!» — Мисс Грейнджер… — Люциус протянул ладонь, но глаза его при этом невозмутимо опустились на ее бюст. — Как приятно вновь увидеть вас. — М-м-м… пожалуй, вы правы, — в тон ему почти пропела Гермиона, глядя сверху вниз, а потом легонько коснулась подбородка Малфоя пальчиком, возвращая его взгляд к своему лицу. — Я тоже с нетерпением ожидала этого. — Что, не можете дождаться того момента, когда окончательно вернете меня в Азкабан? Только теперь уже навсегда, не так ли? — Люциус ухмыльнулся, хотя, сказать по правде, на душе у него скребли кошки. — Ну… мистер Малфой, если бы меня спросили об этом несколько месяцев назад, то, вероятно, я бы сказала, что ничего не может доставить мне большего удовольствия, но теперь… — она задумалась, неосознанно коснулась языком верхней губы и наконец закончила: — Теперь же у меня появились в отношении вас несколько другие планы. И, прежде чем Люциус успел поинтересоваться, какие там планы (ради Мерлина!) у нее появились, звучный, хорошо поставленный голос Кингсли Шеклболта призвал к порядку и попросил всех занять свои места. Слушание номер девяносто семь началось вполне ожидаемо: поначалу был зачитан перечень преступлений Люциуса Абраксаса Малфоя, разъяснены его права, а также озвучен список приглашенных свидетелей. И с каждой минутой Люциус все больше и больше приходил к выводу, что, будучи адвокатом, откровенно подыгрывающим обвинению, Гермиона Грейнджер явно что-то задумала. Но вот что? Немного взволнованный их разговором, Малфой проклинал себя за то, что позволил ей увидеть собственную слабость, и, хотя не мог не отвлекаться на ее мантию, соблазнительно подчеркивающую изгибы тела, но червоточинка опасений все же не давала ему покоя. Заседание шло своим чередом, постепенно выступили все очевидцы, и наконец подошла очередь защитной речи Гермионы. Люциус напряженно вслушивался в ее слова, и изумление его росло с каждой минутой. Понятно, что она отлично подготовилась, но удивляло другое… Казалось, мисс Грейнджер пытается добиться не ужесточения, а наоборот… смягчения приговора. Причем достаточно хитрым и изощренным путем. Она словно специально перечисляла все преступления и проступки Люциуса, рассказывая о них во всех подробностях, будто желая привести публику в состояние праведного негодования. А когда публика в это состояние приходила, Гермиона снижала накал страстей, ненароком упоминая о чистосердечном раскаянии Люциуса Малфоя, о тяжком моральном вреде, причиненном ему и его семье, о неучастии в последней битве, а также о благотворительных проектах, финансируемых им на протяжении многих лет. Потом с новой силой принималась обличать его. И снова мимоходом оправдывала. Для всех присутствующих Гермиона была в эту минуту героиней войны, которая требует для него самого сурового наказания, чуть ли не пожизненного заключения в Азкабан. Но почему-то… в результате ее выступления большинство волшебников начало воспринимать Малфоя как некую жертву обстоятельств непреодолимой силы, имя которой Волдеморт. Она умудрялась настолько тонко манипулировать сознанием людей, что Люциус оказался откровенно поражен. «Черт… эта ведьма просто гениальна! И она отлично смотрелась бы в доме Слизерина». К его удивлению и, честно говоря, к некоторому смятению, ее план сработал. Люциуса приговорили к штрафу в размере восьмидесяти процентов его состояния (точней того, что официально считалось его состоянием), который он должен был перечислить в пользу различных благотворительных организаций. И к надзорному испытательному сроку в течение следующих десяти лет. Но еще больше Малфоя шокировало то, что сама мисс Грейнджер вызвалась стать представителем министерства, отвечающим за надзор. И это означало… что они будут видеться почти каждый день. Быть может, ей даже придется какое-то время жить с ним в поместье! Не до конца осознающий ее замысел, он немного растерялся. И понял, в чем же дело, только после окончания процесса. Когда слушание подошло к концу, Гермиона практически загнала его в угол, настаивая на том, что необходимо срочно обсудить, а еще лучше — немедленно составить ближайшие планы на испытательный срок. Особенно, если он не хочет провести в Азкабане еще одну ночь. Слегка растерявшийся Люциус следовал за ней по коридору, сдерживая свои широкие шаги, и мысли его метались. Сказать по правде, прийти в себя Малфою так пока и не удалось. Один лишь вопрос безмерно волновал его: что, в конце концов, задумала эта хитрая чертовка? «Нет, у нее должен быть какой-то скрытый мотив… но я не могу понять какой… И меня это бесит!» — войдя в кабинет, Люциус закрыл за собой дверь и тут же шагнул к Гермионе. — Во что ты играешь, ведьма? — почти прорычал он, крепко схватив ее обеими руками за плечи и слегка тряхнув. — Чего ты добиваешься? Не выглядя ни испуганной, ни удивленной, Гермиона спокойно ответила: — Понятия не имею, о чем речь… — ее ладошки легли ему на грудь, и Люциус подумал, что, пожалуй, сейчас она вполне способна услышать, как гулко колотится его сердце. Но она продолжила: — Полагаю, на свете есть более комфортные места, чем Азкабан… — Почему тебя так волнует мой комфорт? — от прикосновения этих маленьких ладошек ему было тяжело дышать. — Скажем так, меня волнует не только твой комфорт… — Гермиона еле заметно улыбалась, медленно расстегивая крючки на его мантии. — После удара о стену твоей камеры у меня неделю синяки на спине проходили. Не думаю, что мечтаю о повторении столь печального опыта. Именно в этот момент понимание наконец обрушилось на Люциуса горным обвалом: Гермиона Грейнджер хотела его! Хотела точно так, как хотел и сам он, мучаясь и отчаянно тоскуя по ней весь этот месяц. И сделала всё, чтобы не позволить ему вернуться в Азкабан. Всё, чтобы спасти его от тюрьмы. На секунду Люциус зажмурился, не веря своему счастью, но потом пришел в себя и шагнул к ней еще ближе. — Я не могу обещать, что в ближайшее время у тебя не будет ничего болеть… — тихо выдохнул он, когда, крепко прижавшись, уже целовал ее шею. — М-м-м… ловлю тебя на слове, Люциус, — практически промурлыкала в ответ Гермиона. — Чего уж… я даже надеюсь на нечто подобное. — Уверен, что смогу устроить это прямо сейчас, — низко прохрипел тот, подхватывая ее за бедра и усаживая на стол, стоящий неподалеку. В это время, попутно бросая на кабинет «Оглохни», Гермиона уже запирала заклинанием дверь, а потом откинулась спиной на столешницу. Опустив на нее взгляд, Люциус понял, что скулы болезненно сводит от желания скорее взять эту женщину. И было отчего… Выглядела Гермиона в этот миг умопомрачительно: разрумянившаяся, с тяжело поднимающей и опадающей грудью, с приглашающе раздвинутыми ногами. Он не удержался и почти рухнул рядом со столом, не вспоминая о том, что всегда терпеть не мог стоять перед кем-то на коленях. Сейчас, для нее, он сделал это легко и просто, как нечто само собой разумеющееся. Двигаясь поцелуями по внутренней стороне бедра, Люциус слышал, как жалобно она всхлипывает, и эти звуки медом лились ему в уши. Наконец он поднялся выше: — Спасибо, что спасла меня, — обжег дыханием и тут же скользнул двумя пальцами во влагалище. — Мерлин… какая мокрая… какая горячая… — последние слова прозвучали почти бессвязно, потому что, продолжая двигать пальцами, Люциус приник ртом к клитору. Наслаждаясь вкусом и мускусным женским ароматом, он наслаждался и дрожью, пробегающей по телу Гермионы. Ощущения казались божественными. Что говорить… женщины у него не было слишком долго, и Малфой испытал благодарность, когда услышал ее умоляющий шепот: — Ну же… Люциус, хочу тебя внутри… Пожалуйста. Я слишком долго ждала этого. Облегченно выдохнув, он поднялся и распахнул мантию, попутно расстегивая брюки. Член мучительно ломило. Поэтому, не медля больше, Люциус скользнул в обжигающее влагалище и снова потерялся в собственных ощущениях. Вся вселенная сузилась сейчас до этой женщины, обхватывающей его ногами и сжимающей мышцы, отзываясь на каждый толчок. И эта странная, эта поистине неожиданная ситуация, о которой еще час назад Люциус мог только смутно мечтать, теперь казалась самой естественной и правильной вещью на свете. «Она будет со мной еще десять лет… Десять лет она не сможет никуда от меня деться!» — от этой упоительной мысли у него закружилась голова. Ускорившись, он нашел пальцами клитор и закружил по нему, заставляя Гермиону выгнуться на столе и закричать его имя, которое слышалось будто сквозь толщу воды. Потому что и сам излился в этот момент, не чувствуя ничего, кроме пульсирующего, огненного влагалища. Тяжело рухнув, Люциус обнял Гермиону, и та дрожащими руками обняла его в ответ. Какое-то время оба лежали и молчали, лишь поглаживая один другому волосы и лица. Тишина, воцарившаяся теперь в кабинете, казалась почти звенящей. Малфой приник к ее рту губами и долго-долго целовал его, но потом отстранился и шепотом спросил: — Почему ты это сделала? — Потому что изучила все материалы дела… — Гермиона словно бы размышляла вслух. — И поняла, что… как бы я ни презирала тебя, но засадить в тюрьму будет… не совсем справедливо. Опять же, такой великолепный экземпляр самца пропадет! — тут она лукаво усмехнулась. — Ты даже не представляешь, насколько я благодарен тебе, — шепот Люциуса слегка срывался. Гермиона тихонько поцеловала его в губы. — Не волнуйся, все позади. И… мне было очень хорошо сейчас, Люциус… Правда.