А потом, мучачо, мы закажем ещё чимичанги!

Дэдпул не любит тишину. Факт! В его голове постоянные дебаты, но они ему нравятся, о да. Кто еще будет разговаривать с этим невыносимым психом так долго — только настоящие внутриголовые друзья. Они не затыкаются — ну, серьезно, даже когда мозг отключается в пользу более эффективных и привлекательных его частей тела — никогда. Эти постоянные комментарии скрашивают его невеселую кровавую жизнь и… Ох, серьезно, может ты заткнешься и перестанешь говорить о себе в третьем лице, окда? И вообще, посмотрите вперед, вы, все! Знаешь, есть такое понятие — гробовая тишина. Ну, Дэд побывал не только в гробу, и уж там точно не тихо. Если ты, конечно, не мертв, а так ты слышишь свое дыхание и биение сердца как минимум, а еще как быстро работает злодейская лопата, вшух-вшух и земли все больше и больше, а темнота все гуще и гуще, но так уютно и тепло словно в утробе матери, пока ты еще не вылез из ее… Вперед смотри, придурошный, алло. Сейчас Дэдпул не слышит ничего. Аб-со-лют-но. И не потому, что ему хорошенько прилетело в оба уха. А потому, что здесь действительно чертовски и совершенно мертвенно тихо. Он ступает неслышно сам — ну, это какое-то кощунство, разрушать тишину, как хрустеть начосами на концерте классической музыки. Он не прикасается ни к чему — потому что это что-то от одного чиха может развалиться. Дэдпул не поэт и не лирик. Факт! Он писал только матерные частушки, даже на День матери. Выходило неплохо, он сам ржал конечно, даже, дайте-ка вспомнить одну, учительница ее особенно любила… Или у тебя не было красотки-учительницы в короткой обтягивающей юбке и с пятым размером… Да заткнись ты уже! То, что видит Дэдпул, прекрасно. Там, за костяком белой стены, во всю встает солнце, и, поскольку от крыши остался один только хрен, эти его лучи падают вниз, и рассыпанная бетонная крошка блестит как свежий снег, а еще к этому всему добавляются радужные блики от витражей. Почему в церквях всегда радужные витражи? Ой, не потому ли, что святоши сами не грешны баловаться маленькими сладенькими морковками или не очень маленькими, м? А еще эти ряды скамей, тоже все в блестящей пыли. Пиздец как ярко, аж глазки болят. Охуеть как красиво, ах как жаль, что Дэдпул не поэт! И, смотрите же, смотрите вперед, ну! Кто это там? Наш Паучок! Вот умора, висит, как в гамаке, на своей паутине. Он что, на Багамах? Тут такая с Таносом заварушка, а он тут разлегся! Замотался в кокон, только одна рука свисает из этого липкого белого дерьма. Тшшшш, тише! Разбудишь. Дэдпул подходит ближе, кокон Паучка болтается как раз на уровне того самого эффективного и привлекательного места Дэдпула. Его лицо едва выглядывает из-под паутины, щека упирается в согнутую руку. Одна половина засыпана белесой штукатуркой, даже темные ресницы — девчачьи! длинные! — выглядят как у альбиноса. Вообще, Паучок тоже охуеть какой красивый, правда ведь? Наша спящая красавица, уложила свои длинные ножки как целочка-школьница, коленочка к коленочке. Лучше бы уложила на плечи Дэдпула, ведь так? Цыц! Тихо! Потому что что-то тут не так. Дэдпул протягивает руку и… Ну, знаете, он не самый пидорский гей, окда? Он, ну типа, пытался быть нежным любовником пару раз в жизни и как бы не всегда получалось, и сколько бы раз он не просыпался… Короче, больная тема, забудем, бро. Его пальцы несмело касаются лица Паучка — нежные юношеские щеки, ох, как защемило в бездушной груди, прям пиздец, там что, еще что-то осталось от понятия «любовь»? Эти грубые кровавые пальцы собирают с его лица пыль, оставляя пару кривых борозд. Он просто хотел стряхнуть с темных волос пыль, чтобы ему легче спалось, честно-честно! Паучок резко открыл глаза. Бля. Ну сука какая. Дэдпул пересрался так, что пожалел, что надел сегодня красный костюм! Он че, улыбается? Гаденыш!  — Паучок, я хуево учил биологию в школе, но тебе разве не рассказывали? Нет, не хочу тебя разочаровывать раньше времени, но знаешь, сколько Паучку не лежи в коконе, он бабочкой не станет! Улыбка блекнет. Дэдпул что, сказал что-то не то? Ну да, хреновая шутка вышла, такая себе, согласен.  — Для этого тебя должна была укусить радиоактивная гусеница. Вот уж был бы защитник большого Ню. Даже не знаю, что за суперспособность. Слизь из попки? Фу, совсем, совсем не сексуально! Дэдпул, ты делаешь что-то не то. Потому что Паучок не улыбается. Не бьет тебя кулаком в предплечье. Он вообще не реагирует, только моргает этими своими шоколадными глазищами. Дэд, а ты когда его в последний раз видел? Не, погоди-те, там чета стрелял Соколиный Глаз, куда-то бежала Ванда… Ах да, Ртуть оживили! Опять срались Тони со Старком… Не, кажется того накаченного Кена с Барби-Баки звали не Старк… А где был Паучок? Дэд? Ты серьезно? Где он был? Епт! Да вы про него забыли!  — Ой бля! Паучок! Что же ты не позвал на помощь сразу! Мы бы прибежали, укутали тебя одеялком и дали горячего чаю с мармеладками! Не любишь такое? Мда, у тебя отвратительный вкус. Дэдпул не глуп. Факт! Он прекрасно знает, почему его никто не искал. Тут была другая цена, тебя и весь мир или его и потом. Даже Тони с голубоглазым красавцем не спорили. Они не забили на Паучка, просто он был уже той тактической единицей, которую можно было бы бросить на произвол. Исцеляющий фактор и все дела. Он же супер-герой! Любимый персонаж комиксов! Тетин бродяга, киношный симпотяга! Это Гвен Стейси можно было убить. И Гарри Озборна. Но не его, нет-нет. — Батин чудо-костюм что, уже не актуален? Голос Дэдпула звучит непривычно низко и серьезно. Он тут же откашливается и перестает так говорить, но давно он не давал себе такую серьезную слабину. Вообще, сколько Паучок тут висел? Десять часов? Сутки? Больше? Ох пиздец.  — В нем же куча примочек, от павлиньего опахала против мух до миксера для глаз от кошмарных немецких порнух! Паучок не двигается. Дэдпула уже начинает пугать эти его глазелки, хотя — даю зуб! — Дэдпул не из пугливых. А потом он шевелится, медленно двигает рукой, словно она онемела совсем, и с трудом — Дэд, блять, видит, что ему каждое движение дается с диким трудом, — нажимает на какую-то кнопульку на груди. Дурацкий, блядский, чертов костюм бездушным бабьим голосом говорит: «Система жизнеобеспечения отключена в связи с неэффективностью процесса. Вероятность летального исхода девяносто восемь процентов. Начать новую программу»? Какую нахуй новую программу? Это что, Спок в женском обличье? Нэфффектиность, мать его, процесса… Даже мы добрей, да, Дэдпул?! Подожди, помолчи… Паучок, кажется, сейчас расплачется. Его дыхание, ранее неслышимое, начинает прерываться, а глаза подозрительно увлажняться… Ой бля. Оооооооой бля.  — Ну, знаешь, у меня так тоже было, но эти сраные два процента превратили меня вот в этого статного красавца! Что, разве плохо? Зацени, какой бицепс! А уж какое крепкое остальное тело, о да! Ну тупой. Прям мировая мамочка. Да сделай же ты уже хоть что-то путное! Дэдпул тихонько берется за канаты, на которых висит кокон-гамак. Вроде крепкие, не порвутся. И начинает качать Паучка как малого ребенка. Ведь Дэдпул правда может быть мировой мамашей.  — Там такая тема с Таносом, Паучок. Вверх. — Жаль, что ты большую часть пропустил. Вниз. — Не, я тоже в этой тусе не участвую, меня не взяли в команду благочестивых мстителей. Вверх. — Ну, не святой, что ж тут поделяешь. Хотя там у всех… Вниз. — Рыльца в пушку. Как, не укачивает? Вроде нет. Вообще-то, там все очень хуево. Этот малыш Танос собрал почти все свои игрушки и даже черный латексный костюмчик Черной Вдовы вас, кажется, не спасет. Когда Дэдпул тактически капитулировал, сверкая пятками, там одним… Блять, одним Паучком, сука, не обошлось. Но зачем ему об этом знать, верно? Дэдди, коварный лгнушика! Бездушная мразь, а каков угодник! Ой, да закроешь ты уже свой рот, нет? Не видишь? Тут драма! Драма? Серьезно? Да этому безумцу всегда было на всех насрать! Кто там был последний? Ванесса? Та шлюха? Ждала-ждала, а потом слилась по-быстрому, только увидав красивенькое личико. А Подражательница? Кормит рыбок, а все почему? Потому что нужно было лучше слушать наши умные бредовые бредни! А Тифозная Мэри? Хотя, с этой дамочкой и так все ясно. А та же латексная Черная Вдова недавно ему собственноручно отрезала голову! Че, типа понравилось? А твои друзья? Ой бля, один дает денег, чтоб отвязался, другой перестает иметь дело и игнорит на Фейсбуке, третий вообще убить пытался! Они нереальные персонажи, алло, Дэдпул! Давай же, очнись. Они умрут в этой вселенной, а в другой все нормально! Одолжишь у Таноса камушек Пространства на пять сек и все вновь будет нормальным. Ну, или не нормальным, а таким, каким должно быть у тебя, безумец! Нормально нормально нормально, все будет нормально! Нужно просто засунуть душу обратно глубоко в…  — Дэдпул, — внезапно хрипит Паучок. И нет, его голос не ломается во второй раз. Что-то там между ребер щелкает, и вряд ли сломанная ключица срослась обратно. Дэдпул перестает его качать. Голос Паучка совсем тихий, приходиться нагибаться низко-низко. У него волосы все еще пахнут ванилью, как мило. Паучок очень долго подбирает слова. Блять, он сейчас начнет рыдать, это прям чуется в воздухе. Дэд ненавидит, когда кто-то рыдает так — не на показ, а потому что иначе можно слететь с катушек, прямо как он. Показушников он останавливает пулей, а с этим как бороться? У Паучка изо рта тянется струйка вязкой крови. Дэдпул также, как в первый раз, медленно протягивает руку и подцепляет ее пальцами.  — Фу, слюни. Хороши в кровати, плохи на паутине.  — У меня ноги… Не чувствуют. Маска скрывает то, как недоуменно моргает Дэдпул. Он очухивается довольно быстро и внимательно оглядывает Паучка. Действительно как сломанная кукла.  — Я думал, Паучок сейчас скажет «у меня ноги воняют». Как в третьей части тех крутых фильмов про детишек, с Антонио Бандеросом. Забавный был момент. Дэдпул осторожно касается ступней Паучка. Подошва прям как у хороших найковских кед. Ему почему-то казалось, что должны быть почти нежные пяточки. Липучие такие, короче, довольно миленько. Он ведет вдоль длинных ног. Сколько было фантазий о сладком и тонком мальчике-гимнасте с кошачьими скулами, сводящими всех с ума. А кого-то даже еще больше! Паучок не движется и настороженно за ним наблюдает. Дэдпул ведет все выше, очерчивая контур точеных икр, слегка острых коленей и худощавых бедер. В конце не выдерживает — и щипает за упругую попку. Ожидает визг и ругань — но их нет. Настало время рыданий. Слезы внезапно льются из глаз Паучка — миг назад, ничего такого не было, честно-честно! Он хлюпает носом и задыхается, изо рта все течет и течет кровь пучками, а слезы текут и текут, смывая с одной щеки бетонную пыль. Он мелко трясется от макушки до не чувствующих очаровательных пяточек, он бьется в истерике и его можно понять. Он пытается, кажется, еще быть героем, и утирает сопливый нос, но у него ничего не выходит. Он сейчас мелкий мальчишка в самом расцвете сил, которого зачем-то взяли на Войну. Придурок Старк, придурок Стив. Ебаный Танос. И тут настало рушить четвертую стену.

[— Эй, блять. Я спрашиваю тебя, эй! Почему именно Паучок? Это что, какой-то кайф, убивать подростков? У тебя на это какой-то кинк? Предупреждение в фанфике, м? Я, блять, тебя спрашиваю.]

[(— А разве это не трагично? Ты только представь, дорогой Дэдди — ну будешь ты с Кейблом и что? Суровая мужицкая любовь. Будешь с Росомахой — суровая мужицкая кровавая любовь. Мудак мудака, как говорится, видит издалека. А разве можешь ты быть с Паучком? Ну, правда. Да вы даже не в одной киновселенной! Я же вижу, к кому ты истинно привязан. Я же вижу, о ком ты заботишься — по-настоящему, Дэдди, не разыгрывая спектакль. Он видит в тебе светлую сторону. Что тебе еще надо? Ты как пес, которого пинали, обливали кипятком, отрезали хвост. А тут вдруг симпатичный мальчик приласкал тебя всего на секунду — а ты уже весь его. Он может тоже тебя бить и ругать — а ты все равно его. Уже не может быть иначе. Он затронул в тебе что-то, что давно умерло. А быть вместе вы все равно не сможете. Никогда. Такова политика комиксов и фильмов. Вы, блять, обречены.)]

[И зачем все это? Молчишь, сука. Ответь, блять!]

Дэдпул обнимает, даже, скорее, обхватывает Паучка прямо так, поверх кокона. Он боится прижимать его к себе слишком сильно. А теперь еще боится и отпустить — а то вдруг Паучок упадет. Он не должен падать, нет-нет, никогда! Паучок трясется и пытается прижаться ближе. Конечно, Дэдпул такой большой, сильный и горячий. Серьезно, у него высокая температура тела. Без шуток. Теперь все реально серьезно. Одна рука Дэдпула упирается во что-то склизкое и мягкое. Это бок Паучка — или то, что от него осталось. Паутину под ним можно выжимать кровавой рекой. Бля, это, сука, пиздец. Ну зачем, да зачем же. [( — Дэдди, дорогой. Тебе нужно научиться терять. Терять что-то важнее, чем недоеденную пиццу. Тебе нужно осознать. Тебе нужно как следует разозлиться. Тебе нужна теперь сила, чтобы избить одного мудака. Того самого, что падок на ювелирные изделия из космоса.)]

[Да пошли вы все нахуй]!

А Паучок все рыдает, но теперь тише и тише, он угасает. Увядает. Засыпает. И в Дэдпуле прорывается… Прости Боже… Не было такого слишком давно… Это больно. Больнее, чем из дробовика в живот. Больнее, чем тысячи адамантиевых игл во все тело. Больнее, чем все китайские пытки. В Дэдпуле прорывается нежность. — Паучок. Эй, Паучок. Знаешь, мы все нереальны. Ты, я. Мы всего лишь плод фантазий авторов. Ты усек? Сколько произведений, столько Вселенных. Паучок внимательно слушает Дэдпула. У него больше нет сил, походу, на рыдания. Рыдает по сухому, как самый болезненный секс. Так же режут и самого Дэдпула — по сухой, голой и беззащитной душе.  — Вот, например, были фильмы с одним Паучком. Он там смешно пляшет, у него есть Мэри Джейн, ничего такая рыжая телочка. У него умер лучший друг. Такая себе Вселенная, да? Паучок согласен. Он, кажется, кивнул, слегка мазнув волосами плечо Дэдпула.  — Или есть совсем новый Паучок. Он слишком мелкий, едва достиг возраста согласия, если ты понимаешь, о чем ты. Он еще не полюбился публике, хотя он неплох. У него пока никто не умер, он хороший гимнаст и его лучший друг очень жирный. Его папик Тони Старк и он воровал щит у Кэпа. Дэдпул обхватывает Паучка крепче, уже не заботясь о его здоровье. Он чует это холодное дыханье в свой затылок. И тараторит уже очень быстро.  — Ты для меня самый красивый Паучок. Серьезно, тебя бы взяли на модный показ "Виктории сикрет" как самого главного ангела. Я бы посмотрел. А есть еще куча вселенных. Есть Вселенная, где мы все зомби. Но она хуевая. Есть та, где ты раскрываешь свою личность. Очень тупой поступок, глупый, глупый Паучок. Есть та, где Тор баба. Ух и страшная же она, Халк в балетной пачке и то лучше. Есть много АУшек. Да-да, серьезно. Есть та, где мы в Средневековье. Есть та, где мы сидим в кафешке. Я наемник, а ты просто ботан. Есть та, где у нас прямо сейчас пижамная вечеринка. Я захуярил тебе подушкой в нос. Есть та, где я — Райан Рейнольдс, а ты — Эндрю Гарфилд. Вообще без понятия, кто это, да мне и насрать. Есть та, где мы на пляже. Та, где мы мистер и мистер Смит. Та, где мы жрем в Макдаке. Та, где я понимаю, что ты — мой человек по татухе на руке, типа первые слова. Та, где у меня от тебя мир перестает быть черно-белым. Та, где я чувствую твою боль, а ты — мою. Ну и хреново же тебе в той Вселенной. Но мы сейчас — здесь. И здесь по сюжету Танос почти засхреначил весь мир. Я не знаю, умрет ли Земля после конца этой истории. Может да, может, нет, мне вообще похуй. Здесь ты попался в Ее руки. Здесь ты истекаешь кровью и твоя жизнь исчисляется процентами и написанными страницами. И я сейчас, походу, увижу твои слова на моей руке, а ты мои — на своей.  — Не люблю их… Всем показывать. Ох, твой Паучок такой скромняга. Он верит в приметы и наверняка вздрагивает, когда кто-то рядом их говорит. А потом быстро бежит в туалет проверять, мерцают ли они графитом как прежде или потускнели и превратились в пепел на коже.  — А мне наплевать. Я не верю, что их кто-нибудь скажет. Даже Паучок. Он не верит, пффф, серьезно. Он не знает, что это возможно, вообще-то. [( — О да!)]  — А есть… Есть нормальная вселенная? У него такое тяжелое дыхание. Он не взмокший, а то Дэдпул бы уже подумал не то, на нем ни капли румянца. Он бледный, под цвет сверкающей снегом бетонной крошки.  — Конечно! Где совершенно нормальный Уэйд Уилсон… Ох бля. Хотя, блять, рассекреченное имя, да какая в пизду разница. —… И Питер… Питер Паркер.  — Где эти ребята ходят по улицам города. Я такой красавчик, не хуже тебя. Мы такие ходим, держась за руки, как настоящая парочка. Если ты не против, конечно. Мы много едим — я люблю поесть, Паучок, это моя единственная радость в жизни, особенно если после трапезы никто не выпускает тебе кишки! Ты любишь мексиканскую пищу? Обожаю мексиканскую пищу. Хотя я прямо вижу, как ты, Питер, кривишься при виде чимичанги. А потом ешь ее еще и еще и благодаришь папочку Уэйда за открытие этой пищи богов. А потом мы заваливаемся в нашу квартиру, на наш продавленный старый клоповый диван, пересматриваем сезоны Стар Трека…  — А потом, мучачо, мы закажем еще чимичанги… Его шепот уже почти не слышен. Уэйд чувствует, как скальпелем сняли кожу в том месте, где есть метка. Уэйду трудно дышать, по-моему, он совсем не дышит, он смотрит и смотрит в прикрывшиеся глаза Паучка-Питера. Питер шевелится. Дэд, он герой, этот Питер, он такой сильный, сильнее, наверняка, даже тебя. Он задирает рукав костюма настолько, насколько может. Это приглашение, Уэйд считает это таковым и задирает рукав дальше. Ой бля. Там написано «ой бля».  — Ой бля. Бля. Бля. Бля. Ты мог ее обмануть и сказать намного позже, придурок!.. Он позволил тебе, она позволила тебе, все тебе позволили, но ты же мамин дурачок!.. Да целуй же ты его! Питер обнимает, или виснет, или просто распластывается на Уэйде. Его губы очень сухие, совсем не нежные и на вкус не как вишенка. Они на вкус как кровь и как металл, но так даже лучше. А потом Уйэд понимает, что теплые губы перестали ему отвечать. Что мягкое дыхание сменилось черной пустотой. Дэдпул хочет разбить четвертую стену. Он, блять, пиздец как зол, как раздосадован. Он пиздец как убит. По-настоящему. Реально. Без шуток. Метко, сука, очень метко. Сука. Стерва. Блять. [( — Ты можешь называть меня как угодно. Сука. Стерва. Смерть. Но еще и Судьба. В этой Вселенной я убиваю. Я и дарую. Мой дар длится один миг. А один миг разве не лучше, чем всю жизнь скитаться и не знать, годится ли хотя бы один человек для тебя? Для тебя, безумца? Или для тебя, героя? Способен ли ты вообще любить? Способен ли кто полюбить тебя, Уэйд?)

А теперь собери свою злость. Свою силу и ярость. Свою боль не забудь подобрать. Сделать хоть что-нибудь путное, наконец-то, Уэйд!

И засунь ему эти камни Бесконечности знаешь, куда?..