The concept of the Bipolar spectrum

- Томми! – Ньют повисает у Томаса на шее раньше, чем тот успевает осознать происходящее.       У Томаса навскидку несколько вариантов. Вероятно, крыша сделала ему ручкой и вместо прощального подарка осчастливила сложными полимодальными галлюцинациями.* Возможно, странным образом алкогольный делирий (белочка) настиг его только сейчас, когда Томас уже давным-давно в завязке. Может быть, всё это – один из тех странных, мучительно реалистичных снов, от которых после пробуждения становится очень грустно и дыра в груди заново ноет фантомным чувством потери. Томас лихорадочно перебирает в уме потенциальные возможности, но когда Ньют обвивает его руками за шею и вжимается-врезается в него всем своим угловато-тяжёло-жёстким телом, все версии разбиваются звенящими осколками об обжигающую невероятную реальность.       Запах Ньюта бьёт по обонятельным рецепторам оглушающей волной. Томас пытается абстрагироваться, разложить его мысленно на составляющие. Дезодорант, пот, влажно-свеже-холодный запах дождя… Бесполезно. Это Ньют – живой, настоящий, ощутимый – и пахнет он самим собой. Томас утыкается носом ему в шею и дышит глубоко, жадно, часто – до гипервентиляции, до чёрных точек и цветных пятен перед глазами. Точно утопающий, чудом выбравшийся на берег, отчаянно ловит каждую молекулу, каждый атом, хранящий в себе частичку Ньюта. Ньют, здесь, родной, тёплый, люби…       Томас отстраняется, с мясом себя отдирая от чужого тела. - Какого хуя? – спрашивает он внезапно севшим голосом. Ньют ухмыляется – широко, беспечно, и сияет лучисто глазами-звёздами. - Я соскучился. – Он трясёт головой и улыбается так, словно это ничего не значит. Словно не было этого пустого, разбитого полугода. Точно Томас не собирал себя заново из осколков, растёршихся в пыль, не учился жить и дышать заново, не строил обратно свою личность из обгоревших в бесконечной и бессмысленной любви к Ньюту останков.       Ньют стоит, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, улыбаясь солнечно, и Томас чувствует, почти что видит, как ломается, обрушивается ему же на голову вся та конструкция, которую он выстрадал-выстроил и назвал своей жизнью. И не чувствует ни капли сожаления. - И? – Томас скрещивает руки на груди, в неуклюжей попытке отгородиться, спрятаться. Ньют раздражённо и нетерпеливо морщится. - И я пришёл. – Руки его летают беспорядочно отдельно от тела: поправляют волосы, касаются лица, шеи, дёргают манжеты рубашки, снова лицо-волосы-манжеты-карманы джинсов-волосы-лицо… Ньют весь – нетерпеливый, яркий вихрь, джинн, мечущийся в стеклянной прозрачной бутылке. - Ты меня бросил. – Томас сам не знает, зачем продолжает этот бессмысленный диалог. Ньют не в порядке, Ньют в мании, Ньют совершенно точно не адекватен, разговаривать с ним сейчас – как орать на скалу с требованием подвинуться. - Томми, - выдыхает Ньют с отчаянием матери-одиночки, воспитывающей нерадивое чадо, в голосе. – Это невыносимо. Ты такой медленный. – Он даже глаза закатывает. Подлетает серебристо-светлым вихрем к Томасу, снова закидывая руки ему на шею и, кажется, совершенно не смущаясь тем, что Томасовы руки, оборонительно на груди сложенные, упираются в грудь и ему, разделяя их. – Прости меня. Был не прав. Я вернулся-давай-начнём-сначала-я-тебя-лю… - Я тебя полгода не видел. – Томас не знает, почему всё ещё сопротивляется. Ему не хочется. Шесть месяцев безуспешных попыток жить свою, безньютовую жизнь размываются, растворяются. Их смывает тот самый дождь, запах которого Ньют принёс на себе. Томас не замечает, как опускает руки. Не замечает, как обхватывает ими за талию своё давно утерянное сердце. Ньют вглядывается в его лицо, и Томас едва не зажмуривается, ослеплённый неоновым сиянием сумасшедших карих глаз. - А теперь я здесь, - говорит Ньют так, будто в этом есть смысл. Ньют целует Томаса так, будто он действительно здесь. Томас отвечает на поцелуй так, будто верит в это. - Я скучал, - говорит Ньют. – Я скучал, Томми, я так скучал, я так тебя люблю, ты-не-представляешь-ты-такой-красивый-Томми-я-так-тебя-люблю…       Забавный факт: если Ньюта в мании на чём-то заклинит, то это надолго. Другой забавный факт: если повторять без конца одно и то же слово – оно потеряет всякий смысл. Даже если это слово «люблю». Даже если это «Я люблю тебя, Томми». И ещё один (не)забавный факт: это пиздец как больно.       Ньют летает по дому, роняет чашки-ложки-сковородки («Жрать хочу – умираю!»), раскидывает одежду («Мне бы переодеться-я-хочу-снова-надеть-твою-футболку-она-пахнет-тобой-Томми-я-люблю-тебя»), врезается в Томаса, сбивает его с ног и смеётся заливисто-радостно-страшно, падая сверху. - Ньют, прекрати. – Просит Томас. - Да блять, хватит. – Огрызается Томас. - Ньют-мать-твою-ПРЕКРАТИ! – орёт он, отпихивая его от себя. Томас не думает, что это сработает, но это работает. Ньют останавливается, замирает, смотрит на него, распахнув невыносимо сияющие глаза и приоткрыв рот. Он смотрит на Томаса, точно видит его впервые. Руки его продолжают свою нервическую пляску. - Томми… - Я позвоню Алби. – Говорит Томас. - Нет. – Ньют вскидывается мгновенно. Загорается, взрывается, точно канистра с бензином, в которую какой-то умник бросил спичку. – Не смей. Не надо! Томми, пожалуйста! – руки обхватывают руки. Горячее дыхание обжигает лицо, опаляет глаза. – Я же пришёл к тебе. Я же люблю тебя. Не выгоняй меня! – каждое слово – гвоздь в Томасов гроб. – Ты меня не любишь? – спрашивает Ньют как-то надломлено и тихо. - Блять. – Выдыхает Томас. Он прячет глаза, отгораживается скрещенными на груди руками, заползает в свою ментальную раковину, панически шевеля метафорическими усиками-сенсорами. - Не звони, - снова просит Ньют. – Ну пожалуйста. - Ньют… - Я не ребёнок! Мне не нужна грёбанная нянька. Отъебитесь! – мгновение – и Ньют в ярости. Ещё мгновение – ему снова весело. Он хватает Томаса за запястья, сжимает их до боли и смеётся, говоря, что не отпустит, пока Томас не пообещает не звонить. - Ладно-ладно. – Томас слегка морщится. Хватка у Ньюта крепкая. Ньют победоносно улыбается-скалится, и порывисто обнимает Томаса, прижимаясь к нему всем своим угловато-настоящим телом. Томас сцепляет руки у него за спиной и утыкается носом в чужую шею, вдыхая болезненно любимый запах.       Ньют прижимается крепче, руки его скользят по беззащитному Томасову телу, пуская электрические разряды по обнажённым нервам. Ньют целует Томаса – снова и снова. Кусает губы, скользит по скулам, вылизывает шею. Томас чувствует, как растекается, плавится вся его сущность под обжигающими Ньютовыми прикосновениями. Рука Ньюта уверенно движется вниз, и Томас почти готов безвозвратно капитулировать. Только тонкий полузадушенный голосок разума назойливым комаром свербит в мозгу. - Э, - выдыхает Томас, титаническим усилием отодвигая от себя парня. – Прекрати, пожалуйста. - Да Томми! – раздражённо выдыхает Ньют, и не думая убирать руку. - От тебя потом несёт. – Соскребая последние крохи самообладания, сообщает Томас. – Я не собираюсь с тобой спать, пока ты в душ не сходишь.       Ньют закатывает глаза так стремительно, что Томас пугается, как бы они не провернулись на триста шестьдесят градусов вокруг своей оси. Но, как ни странно, послушно выпускает Томаса из цепкой хватки и, окинув его взглядом не то подозрительным, не то восторженным, скрывается в ванной. Томас тяжело прислоняется (почти падает) спиной к стене и, не доверяя подкашивающимся ногам, медленно сползает на пол.       Набрать Алби у него получается не сразу. Каждый гудок тянется невыносимо долго, и Томас даже успевает напрячься, что реактивное шило в Ньютовой жопе вынесет его из душа раньше, чем Томас успеет сказать Алби «привет». - Чего тебе? – бросает Алби вместо приветствия. Томас сердито щурится. - Ты, кажется, потерял своего ебанутого питомца. – Бросает он ядовито. - Блять. - Ага. – Хмыкает Томас. – Заберёшь?       Алби на другом конце нематериального провода недовольно сопит. - Не могу. – Говорит он наконец. – Я во Франции.       Томас собирается было спросить, какого хрена Алби там делает, но вспоминает, что Тереза ему рассказывала, что её мужа пригласили туда на фотовыставку. Поэтому он формулирует своё недоумение иначе: - А Ньюта ты самого по себе оставил? - Я совсем долбоёб, по-твоему? – сварливо осведомляется Алби. – За ним эта его докторша следить должна была. – Он вкладывает столько презрения в слово «докторша», что если бы словом можно было убить, женщина уже корчилась бы в предсмертной агонии. – Я тебе скину её номер. Позвони – она его заберёт. – Инструктирует Алби. И, подумав, добавляет: - Извини.       Томасу хватает сил только нечленораздельно угукнуть.       Телефон негромко тренькает, оповещая о приходе смс. Томас пялится в экран, пытаясь сфокусироваться на последовательности цифр и действий. Выделить, скопировать, вставить, позво… Палец подрагивает. Томас убирает телефон в карман. - Томми!       Ньют ломает стены, которые Томас заботливо выстраивал полгода, за считанные часы. Обрушивает их одну за другой, перешагивает небрежно через руины.       «Томми» - произносит Ньют, и Томас забывает, как рыдал в ванной, ненавидя то, во что его превратил уход любимого. «Я люблю тебя» - говорит Ньют, и Томас выкидывает из головы, как тот отпихивал его руки, когда Томас стоял перед ним на коленях в туалете на Терезиной свадьбе. «Хочу тебя» - выдыхает Ньют горячо, прямо в ухо, и Томас сдаётся.       Маниакальный Ньют – эгоист. Маниакальный Ньют – собственник. Томас не против. Сейчас Томас и не хочет ничего другого, кроме как отдать себя ему полностью. Он покорно выгибается, подставляется, подаётся навстречу. Жмётся, льнёт к чужому разгорячённому телу, подстраивается под неритмичные, резкие, порывистые движения, впитывает в себя каждый Ньютов стон и закусывает губы, сдерживая собственные. Томасу больно, у Томаса не стоит, секс для него сейчас – акт воссоединения, а не удовольствия. Впервые за долгое время Томас ощущает, как стучит его собственное сердце, эхом отражаясь во вздымающейся грудной клетке Ньюта.       Ньют двигается всё быстрее, беспорядочнее, каждое движение простреливает мучительно вдоль позвоночника. Томас упирается ладонями Ньюту в грудь, ненавидя каждый сантиметр расстояния между их телами. - П-подо-ожди… - срываясь, просит он. Ньют устремляет на него непонимающий взгляд мутных, абсолютно невменяемых глаз. У Томаса перехватывает дыхание. – Больно. – Говорит он негромко и почти виновато.       Взгляд Ньюта медленно, с трудом, но проясняется. Он с усилием, точно преодолевая магнитное притяжение, отстраняется от Томаса. И неловко, подрагивающей рукой касается колена. - Прости.       Томас качает головой. Поднимается, игнорируя болевые ощущения, протягивает руку и хватается за Ньютово плечо. Притягивает парня к себе и утыкается губами в шею. Горячие ладони несмело касаются Томасовой спины. - Солнце моё, - шепчет Томас, не отрывая губ от солоноватой кожи, будто боясь, что как только контакт прервётся, Ньют исчезнет, растворится в воздухе.       Ньют остаётся на месте. А вот мания, как по волшебству, исчезает. Будто и не было. Ньют погасает в считанные минуты. Замирает в Томасовых объятиях, опускает голову, сжимается весь. Томас помогает ему одеться (одевает сам), укладывает осторожно и ложится рядом. Смотрит на застывшее, искажённое страданием лицо и даже не чувствует себя мерзко от того, насколько счастлив.       Томас не замечает, как проходит день. Он лежит рядом с Ньютом, гладит того по волосам, путаясь пальцами в золотистых кудряшках. Кажется, они стали длиннее с момента их последней встречи. Томас касается пальцами бледного лица, гладит мокрые скулы, очерчивает нежно линию рта. Целует холодные неподвижные губы. Ньют плачет и шепчет что-то неразборчивое.       Томас звонит на работу и сказывается больным. Начальница – молодая женщина, чуть старше самого Томаса – сочувственно вздыхает, велит лечиться и просит оформить больничный. Откладывая телефон, Томас чувствует себя одновременно и злостным обманщиком, и невероятно ответственным работником – раньше, когда у Ньюта сносило башню, он просто забивал на работу хуй и тихо надеялся, что его не уволят.       Томас разогревает остатки вчерашнего ужина и пробует накормить Ньюта, впрочем, не особенно рассчитывая на успех. Тот смотрит на еду с таким видом, будто его сейчас стошнит и отворачивается лицом к стене. Томас ужинает один и, забив на мытьё посуды, возвращается в постель. Он обнимает за талию своё блудное сокровище и легко касается губами плеча. Он успевает задремать, когда в дверь снова звонят.       Сонно поёживаясь, Томас идёт к двери. Он уверен, что за это время Алби бы не успел примчаться из Франции к нему домой, размахивая топором и требуя немедленно отдать Ньюта, но чувствует себя всё равно тревожно. На пороге, смущённо переминаясь с ноги на ногу, стоит красивая темнокожая женщина. - Ты, наверное, Томас. – Говорит она. Томас озадаченно кивает. – Мне позвонил Алби. – Продолжает она. Томас кивает. Картинка в его сознании проясняется, но не сказать, что ему нравится увиденное. - А ты, видимо, психиатр. – Кисло отзывается он. – Гарриет? - Приятно познакомиться. – Делает последний реверанс Гарриет и переходит к делу: - Я пришла за Ньютом.       Томас прислоняется плечом к дверному косяку, точно в попытке ещё сильнее преградить Гарриет путь внутрь. - Спасибо, - говорит он, - но это необязательно. Он может пожить у меня немного. Я не против.       Гарриет склоняет голову набок. - Думаешь, это хорошая идея? - Почему нет? – Томас пожимает плечами как можно беспечнее. – Всё равно, куда-то волочь его, пока он в депрессии – глупо.       Гарриет поджимает губы. - Ну, полагаю, силой я всё равно его отсюда не вызволю.       Томас с некоторым усилием проглатывает обозлённое замечание, что Ньют не в клетке заперт, и не надо его ниоткуда вызволять. - Можешь попробовать ночью через окно. – Вежливо предлагает он. Гарриет качает головой, криво усмехаясь. - Надеюсь, ты хотя бы сам себя не обманываешь, зачем это делаешь, - говорит она. – Мой номер у тебя есть?       Томас неохотно кивает. - Если что – звони в любое время. Или пиши. Ну… - Гарриет уходит. Томас раздражённо хлопает дверью. Думает о том, как сильно заебали люди, уверенные, будто лучше него знают, что происходит в его голове.       На следующий день Томас, окольными путями, полулегально оформляет себе больничный на две недели. Депрессия у Ньюта так быстро не пройдёт, но больше Томасу не удаётся выклянчить ни дня. Что ж, хоть что-то.       Томас возвращается в прошлое. Погружается в него с головой, реконструирует в памяти каждую деталь и, распечатав на ментальном 3D-принтере, заботливо ставит на нужное место. Обнимает Ньюта, целует сухие губы, неподвижную шею, холодные руки. Говорит о том, как любит, как скучал, и как хуёво ему было без Ньюта. Вытирает слёзы, готовит еду, от которой Ньют практически всегда отказывается. Сидит рядом, положив ноутбук на колени, одной рукой что-то печатая, а второй невольно-непроизвольно касаясь Ньюта каждую минуту.       Ньют лежит. Иногда плачет, иногда слоняется по квартире. То игнорирует сам факт существования Томаса, то отталкивает его слабыми руками и что-то безнадёжно-зло шипит. А иногда прижимается к нему, цепляется отчаянно и снова плачет, утыкаясь краснеющим носом Томасу куда-то в бедро.       Если быть до конца честным, Томас не против провести так всю оставшуюся жизнь. Однако отпущено ему всего две недели, и они неумолимо быстро истекают. Томас пытается держать оборону. Продумывает план, прячет ножи, верёвки, заказывает ящик с замком для аптечки. Живёт Томас на втором этаже, так что проблема окон, которые даже если и получится закрыть, всегда можно выбить, его не слишком волнует. Однако потом ему приходит в голову, что осколки тех же самых окон можно воткнуть себе в сонную артерию. Вечером накануне выходы на работу Томас сдаётся и звонит Гарриет.       Она даже не пытается настаивать на том, чтобы отвезти Ньюта домой, но Томас всё равно не может перестать думать о том, что, пока его не будет, никто не остановит Гарриет от того, чтобы украсть его сокровище. - Томас, - раздражённо говорит женщина, без труда угадывая его мысли, разбегающиеся паникующими тараканами по всему дому. – Для меня сейчас более важно, чтобы Ньют был в порядке. Никуда я его в таком состоянии не потащу. Искренне надеюсь, что со всей этой драмой вы сможете разобраться, когда ему станет лучше. Если ты мне не веришь – можешь запереть дверь снаружи.       Томасу стоит больших усилий этого не сделать.       За восьмичасовой рабочий день Томас успевает известись так, будто бросил Ньюта одного посреди пустыни, полной скорпионов. Возвращаясь домой, он абсолютно уверен, что либо Гарриет лгунья и всё-таки забрала Ньюта, либо что она не уследила, и случилось что-то непоправимо ужасное. Однако же, Ньют всё ещё здесь, лежит в кровати и буравит стену отсутствующим взглядом, печальный и поломанный, но живой. Гарриет сидит рядом, увлечённо изучая какие-то свои бумаги. Томас выдавливает из себя что-то среднее между благодарностью и извинением.       Гарриет сообщает, что у неё, вообще-то, тоже есть основная работа, где её ждёт ещё дюжина подобных Ньютов. Они составляют расписание дежурств, каким-то чудом умудряясь сделать так, что Ньюту обеспечен круглосуточный присмотр. Гарриет прощается, обещает приехать завтра с утра и уходит.       Жить, решает Томас, в принципе, можно. За Ньютом всегда есть кому присмотреть, и Томас практически в состоянии отсидеть свой рабочий день, не сойдя с ума от ужаса и переполняющих его подозрений и сомнений. Как-то раз к нему заезжает Тереза, и Томас даже удерживается от того, чтобы попросить её отдать ключи от его квартиры. Тереза ведёт себя очень мило всё то время, что они сидят рядом с Ньютом, но как только у Томаса хватает глупости предложить ей выпить чаю на кухне, сочувственно-нежная улыбка вмиг слетает с её изящного лица. - Ты долбоёб? – интересуется она сердитым шёпотом, наблюдая, как Томас бултыхает чайный пакетик в чашке, старательно пряча глаза. - Ну не надо… - Вот именно, что не надо! – перебивает Тереза. – Мне казалось, что за всё это время до тебя должно было дойти, что всё кончено. Найди уже себе кого-нибудь ещё! - Это, блять, не твоё дело! – взвивается Томас. - Ну разумеется, - ядовито улыбается Тереза. – Это не моё дело, когда я пытаюсь уговорить тебя не херить заново свою жизнь, но почему-то ты ничего не имеешь против того, что я изо всех сил удерживаю Алби от того, чтобы приехать, набить тебе твоё тупое ебало и уволочь Ньюта отсюда за шкирку. - Это и не его дело тоже! – огрызается Томас. - Пошёл ты. – Цедит Тереза. – Думаешь, мне так нравится, что мой муж проводит больше времени со своим ёбнутым дружком, чем со мной? «Ньют то, Ньют это. Извини, дорогая, что я положил хуй на день рождения твоего отца, потому что Ньют – хуйло, которое не в курсе, что мир не крутится вокруг него». Да я бы с удовольствием отдала этого шизика в твоё полное владение, но почему-то продолжаю беспокоиться о твоей грёбанной жизни!       Томас сжимает зубы так сильно, что становится больно. В сознании его – обжигающая, незамутнённая ненависть. - Иди на хуй. – Говорит он. Тереза зло сощуривает глаза.       Они ругаются. Тереза шипит, что Томас – тупой мудак, игнорирующий все попытки ему помочь и считающий себя пиздец каким благородным и самоотверженным. Томас орёт, что Тереза – самовлюблённая сука, которая до сих пор не может смириться с тем, что он её бросил. Тереза швыряет ему в голову чашку с кипятком. Она врезается в стену в полуметре от лица Томаса и разлетается осколками и обжигающими каплями по всей кухне. В наступившей звенящей тишине Тереза яростно выдыхает и уходит, оглушительно хлопнув дверью. Следом за этим в дверь со звоном что-то врезается. Когда Томас рискует проверить, что это, обнаруживает валяющиеся возле порога Терезины ключи от его квартиры.       Томас уверен, что теперь Алби точно придёт и хорошо, если не прикончит, а только причинит ему тяжкие телесные повреждения. И Алби действительно приходит. Но, кажется, совершенно не собирается никого избивать. - Тереза права, - начинает он. - Ну кто бы мог подумать. – Раздражённо отзывается Томас. - Да дослушай ты. – Алби морщится. – Я привык опекать Ньюта. Что время от времени мне надо похерить все свои планы и следить за ним. И пока были только мы с ним, это работало. Но теперь, когда в моей жизни есть кто-то ещё, получается херня. Так что, - Алби вздыхает, - я сдаюсь.       Томас приподнимает брови. - Я больше не побегу его спасать. – Говорить Алби. – Не брошу всё, и не помчусь вытаскивать его из жопы, в которую он себя изволит запихнуть. Это его жизнь, пусть делает с ней то, что считает нужным. – Алби складывает руки на груди и неловко пожимает плечами. – Передай ему, пожалуйста. - Что, вообще его больше видеть не хочешь? – уточняет Томас. - Ты можешь не драматизировать? – устало вздыхает Алби. – Хочу я его видеть. Просто не уверен, что смогу повторить это ещё раз. - Ладно, - кивает Томас. - Мне нужен друг, а не ребёнок. – Тихо произносит Алби. Томас снова кивает. Как ни странно, он не злится на Алби. Даже наоборот – понимает. Странные дела.       Перед тем, как Алби уходит, Томас осторожно спрашивает: - Тереза меня ненавидит?       Алби неопределённо поводит плечами. - Она мне ничего не рассказала.       Ещё бы – думает Томас. В противном случае Алби давно бы уже прикончил его с особой жестокостью. - Я всё похерил? – переформулирует Томас. Алби снова пожимает плечами.       Где-то спустя месяц Ньютова депрессия отступает. Растворяется постепенно, выветривается из тоскующих глаз, из промёрзшей груди. И чем более осмысленно-ясным становится взгляд Ньюта, тем больше Томас начинает сомневаться в том, что «и жили они долго и счастливо». - Томми, - говорит однажды Ньют, и Томас поворачивается к нему, ощущая себя так, будто всходит на эшафот. – Прости меня. - На надо. – Просит Томас, обессиленно падая на ближайший стул и глядя на Ньюта снизу-вверх. Тот болезненно морщится. - Я мудак. – Говорит он с отвращением в голосе. – Надо было приковать себя наручниками к батарее. И ключи в окошко выкинуть. - Хватит, - Томас хватает Ньюта за край футболки, с намерением притянуть к себе, но тот выворачивается. Внутренности Томаса сводит внезапным холодом. – Не надо. – Повторяет он безнадёжно. Ньют сжимает челюсти, но губы его всё равно слегка подрагивают. - Мне пиздец как стыдно, что я припёрся сюда. И за… всё, что успел натворить. Это невероятно отвратительно с моей стороны. Прости меня, Томми. - Я люблю тебя. - Знаю.       Томас поднимается. Окидывает Ньюта тяжёлым взглядом. - И что дальше? – спрашивает он. – Какой план, Ньют? Опять уйдёшь, весь такой благородный, оставив меня дохнуть на полу, а ещё через годик снова влетишь, счастливый и ебанутый?       Ньют смаргивает слёзы. - Этого больше не повторится. – Произносит он почти шёпотом. - Откуда ты знаешь? – Томас мотает головой и смеётся, зло и сухо. – Ты вроде и в этот раз не собирался. - Томми… - Что?! – Орёт Томас. – Что ты заладил? Я так не могу, Ньют! Я еле-еле научился жить без тебя, и вот ты здесь. Я не смогу так ещё раз. Я не справлюсь, Ньют! – он подходит, хватает виновато съежившегося парня за плечи и ощутимо встряхивает. – Ты не можешь просто приходить, когда тебе биполярка в голову ударит, а потом делать реверанс и исчезать до следующего раза. - И что ты предлагаешь? – тихо спрашивает Ньют, глядя старательно в сторону. – Я не могу остаться. Не хочу рушить твою жизнь.       Томас отпускает чужие плечи. Ньют смотрит на него исподлобья, насторожено. Томас улыбается, криво, болезненно, изломано. - Ты уже разрушил. – Говорит он. – Уйдёшь сейчас – и ничего не останется.       Ньют молчит. Рассматривает сосредоточенно пол под ногами, изредка сердитым движением руки утирает слёзы. Томас чувствует, как бьётся его сердце, выпуская с каждым сокращением в кровь острые стеклянные осколки. Он не знает, сколько они стоят так, молча. - Я люблю тебя.       Томасу удаётся, наконец, встретиться с Ньютом глазами. Тот смотрит долго, пристально, точно пытается выучить наизусть каждую черту лица. - Чего ты хочешь? – спрашивает Ньют негромко. Томас протягивает руку и осторожно, едва ощутимо касается ладони Ньюта. - Останься, - просит он. Ньют замирает на несколько мгновений, а потом, также осторожно как и Томас, сжимает его пальцы. - Хорошо.