Солнце и океан

У Юнги кожа холодная, руки мерзнут, а губы дрожат. На щеках прозрачные капли слез, ветер треплет мятного оттенка волосы. Пряди попадают в глаза, мешаясь. В комнате витает аромат ментола — здесь была выкурена не одна пачка сигарет. Окно, распахнутое настежь, впускает в себя порывы ледяного ветра, а занавески того и гляди оторвутся и вылетят свободно в небо. Шуге все равно. Он замирает в невесомости, не здесь, где-то далеко-далеко. Слышит голоса, что шепчут на ухо глупости. Честно не понимает, почему сегодня утром не вышло солнце, а настроение не стало хоть чуточку лучше. Дверь закрыта на замок и, пожалуй, никто не услышит. Цепи звенят, прерывая песню тишины, обои сдираются — на них остаются полосы от ногтей. Ошейник давит, будто бы притягивает магнитом к полу, хотя тот самый обычный и совсем не из металла. Барьеры начинают рушиться тогда, когда Юнги перестает помнить об их существовании. Один за другим они разбиваются о скалы мыслей, которые возвышаются над эмоциями настолько сильно, насколько это вообще возможно. Перед глазами все двоится. Иглы больно двигаются внутри, иногда выходя и входя вновь; кровь не течет, ведь отверстия совсем маленькие — пытка идеальна, и Юнги не может ею не воспользоваться. Он держит себя на привязи уже четырнадцать дней. Его воля — те самые иглы, что не дают снова опуститься на дно, утонув в океане — его чувствах. Мысли — драконы, которые вылавливают добычу, проплывающую меж скал. Клинок в его сердце — он сам. Дверь открывается. Шуга морщится, протирает мысленно глаза и, на мгновение открыв оные, сразу же закрывает вновь. Свет ослепляет так же сильно, как и облегчение дарит. Это безумно больно — понимать, что что-то еще может вызвать в тебе такие эмоции. Хочется вырвать душу, но она уже улетела в открытое окно, подгоняемая ледяным февральским ветром… Что же делать теперь, если не в душе дело? Чонгук между тем колеблется, застыв у порога. В глазах его — страх, и Юнги не видит там скал или океана. Там солнце, чистая речка и домик в лесу. В его душе царит мир, а, главное — эта самая душа у него есть. Юнги завидует. Не хочет слушать. А Чон говорит. Пытается, вернее — сбивается почти сразу же на слезливое «хён, зачем же вы так с собой?» и «вы что, опять принимали?». Солнечные лучи и свет одного мальчишки? Да, он принимал, не видно разве. Мир Чонгука такой простой и понятный — это бесит до дрожи в коленях, которую Юнги испытывал бы, если бы мог встать. Сейчас дело ограничивается тяжелым вздохом и взглядом исподлобья. Видимо, есть в нем что-то, потому что Чонгук замолкает на полуслове. Он говорил что-то? Вроде бы нет. Но его губы двигались, океан Юнги фиксировал это много раз. Ошейник начинает давить сильнее, привычка — она как наркотик. Движение в сторону, прямо… выстрел в сердце, в котором и без того — клинок. Раньше Юнги не пытался выяснить, как именно протекает процесс его мышления. Считал только, что мысли — вещь странная, и задумываться о причинах и следствиях так же сложно, как сосчитать все звезды на небе. Пусть все идет к черту, решает сейчас он. Мысли — скалы эти гребанные, океан, в котором холодно и, на удивление, сухо, и небо — это все он готов променять на солнце и домик в лесу; да господибоже — хотя бы на возможность умереть в этих глазах вот прям сию секунду. Парень умеет читать его мысли — ошейник постепенно поддается под тонкими ловкими пальцами, которые расстегивают замочек; четырнадцать дней, Мин Юнги, маловато как-то. В гости приходят галлюцинации? Так ведь и немудрено, ты же принимаешь, это естественный побочный эффект. Тебе плохо? Так не надо было влюбляться, идиот. Чонгук улыбается. Солнце тускнеет; в глазах мелькает беспокойство. — Хён, тебе нехорошо? Ты болен? Да, болен. Тобой. Можно умереть, пожалуйста? Боль-боль-боль. Окружает везде, душит похлеще ошейника. Взметнувшись в мгновение над океаном, ливнем обрушивается на мертвые останки, которые неторопливо поедает дракон. Скалы смотрят безучастно, им, кажется, солнце совсем не нужно. — Держись, хён! Я вызвал скорую. Только держись, хорошо? — чужая ладонь осторожно касается лба. — Черт, какой горячий! В голосе Чонгука отчаяние. ≪Неужто так волнуешься, Чонгук-ки? Дай мне сердце, что отнял у меня когда-то. Что таблетки не заменили, сколько бы я не принимал. Сколько бы не смотрел в твои мертвые глаза, полные света — он не перешел ко мне.≫ Кто-то щелкает фотоаппаратом. Шепот, давящий со всех сторон. — Дата смерти? — 00:02. Ошейник больше не давит, странно. Я просыпаюсь. Океан поглотил меня четырнадцать дней назад, а после — умер. Я двигаюсь на запад. Солнце ушло туда? А ты у меня в душе шепчешь строки из песен, куришь ментоловые сигареты и улыбаешься. Можно я вернусь в свою душу? Нет, ведь уже проснулся. В камере 3 на 3, с белыми стенами и, кажется, меня сейчас стошнит. Солнца нет четырнадцать дней, а я уже схожу с ума. Строки из песен не помогают, и, кажется, свет в моей памяти угасает, прямо как тогда — в твоих глазах. Последний вздох — жаль, что не мой — и теплота во взгляде. Почему я не мог ненавидеть тебя? Ненависть избавила бы от мучений, а я… идиот, не мог тебя ненавидеть, никак не получалось! Все в тебе было идеально: глаза твои, губы пухлые и искусанные, вздохи тихие, что с них срывал я. Волосы с запахом хвои, серьги и руки. Меня в тебе не хватает. Верни мне, пожалуйста, солнце. Верни океан. Верни скалы, только… Лес и речку добавь.