В порядке вещей

      Приготовил завтрак: пожарил мясо, сварил рис. Остатки жирного скворчащего масла послужили подливкой.       Как-то попалось видео, где из целлофановых пакетов делали рис. Тогда я начал сомневаться в его качестве, но есть продолжал – безумно привлекало отсутствие вкуса и возможность задать его на любой, угодный себе лад.       В качестве мяса я не сомневался. Сам выбирал. Я бы мог сказать, что сам «добывал», но время сейчас не доисторическое и подобные словечки порождают определённые вопросы: живёшь на ферме? Нет. Покупаешь живых кур, свиней? Нет. Тогда откуда?       Ох, кто бы знал… Кто бы знал.       В животе бурлил смех.       Я насытился и запасся живительной энергией. Стоит приступить к рисованию или поваляться в кровати?       В размышления вмешался звонок, которого я не ожидал, – я не помнил о его существовании, пока он не напоминал.       И кому я мог понадобиться?       — Серёга. — Я удивился, когда увидел его усталую натуру. — Рад видеть тебя.       Я правда удивился – почему он пришёл? Почему приходит до сих пор? Мы давно не друзья. Тем более не враги. Ему не за что мне мстить или ненавидеть меня – я не успел насолить. Ему незачем приходить ко мне, потому что весело со мной не бывает.       — Да. Я тоже, — сказал он, с неуверенностью оглядывая меня. — С волосами что сделал?       Это он про мою попытку отрастить волосы? Или собственноручную стрижку, благодаря которой местами у меня пробивается кожа черепа? Зато модно с левой стороны висит длинная прядь. Чтобы мотать на палец – жуткая привычка. Никак не могу от неё отказаться.       Или он это о моей попытке покраситься? Сначала я не осветлился. Потом высветлил волосы до бела. Не смог определиться с цветом и намешал синего и зелёного. После сотой помывки волосы стали бледно-болотными.       Его не было давно, так что я не представлял, что именно сделал с волосами.       Только на кухне я определился с ответом:       — Авторский вариант решил попробовать. Есть будешь?       Серёжа критично оценил взглядом мясо в контейнере.       — Нет, спасибо.       — Ты мне не доверяешь? — Я рассмеялся.       — Не то что…       — Ну и правильно, — вставил я. — Ненормальным верить нельзя.       Я завалился на стул и пригласил Серёжу рукой.       Так же он смотрел на свою мать-алкашку – неодобрительно, с желанием пристыдить за неподобающее поведение или поступки, да знает, что его не услышат.       — Ты рисуешь?       — А то. Каждый день. Творчество, всё же, – путь к исцелению.       — Покажешь?       — Если надо.       Я приволок папку и кинул её перед Серёжей. Он принялся рассматривать.       — Всё в твоём духе…       В моём духе: непропорциональные тела уродцев с лишними пальцами, ногтями, руками, ногами, глазами, головами, ртами, зубами. Всем тем, что можно добавить, или убавить. Большинство в изогнутых неестественных позах – знаю потому, что сам пытался так выкрутиться. Тогда я связки потянул, не выгнувшись и наполовину желаемого.       — Я возьму?       Он повернул ко мне моего любимого трёхликого цветастика, которого я выводил три часа акварельными карандашами.       — Бери конечно. Психиатру показывать будешь?       — Нет.       Каждый раз он приходит и берёт мои рисунки. Иногда один, иногда два или три. Я всегда разрешаю. Я всегда могу нарисовать уйму таких же безобразных человечков и потешить себя. Они мне нравятся. Они милые. Ничтожные. Оставленные и отвратительные. Их никто не любит, зато люблю я. Смотрю и улыбаюсь им. Иногда целую и прижимаю к себе.       Они все настоящие.       — Не хочешь прогуляться?       — Нет. Люди раздражают.       В прошлый раз прогулка закончилась тем, что я почти разбил мелкому проказнику черепушку. Если бы не Серёжа, это бы случилось. Поганец толкнул меня, начал орать, чтобы я смотрел по сторонам, да с таким жутко обвинительным тоном, что я не смог подумать о чём-то, кроме того, как буду дубасить его о стену дома или асфальт. Схватил за голову и повалил на землю, предупреждая, чтобы такими громкими словами не кидался. Он завопил как сирена и зарыдал. Я сжал его волосы, оторвал от земли и вот уже почти столкнул его непрочный затылок с поверхностью, как меня перехватил Серёжа.       Сколько же ярости было на его лице. Он знал, что мне лучше не выходить на люди. Он знал, что проворонил меня. Знал, что у меня нет терпения, что у меня не осталось рамок. Знал, что закон мне ничего не впишет за содеянное. И он знал, что, если бы малой пострадал, вина была бы на нём.       — Что ты делаешь с рисунками? — спросил я.       Он отложил третий.       — Сохраняю на память.       — Ты можешь все сфотографировать. Зачем мелочиться?       — У меня есть предел, — который напрочь отсутствует у меня.       Я надменно протянул «ммм», а Серёжа не отреагировал. Жуть как погрузился в рассматривание будто перед ним плоды настоящего искусства.       Не отрицаю, я мечу в ряды известных художников, но не знаю, как пробиться. Рисунков слишком много. У меня не доходят руки фотографировать и выкладывать. А за этим делом ещё и следить надо: ежедневно залезать, не пропускать, лучше всего отвечать на комментарии, ставить сердечки, водиться в подобающих творческих кругах… И тут я сворачиваюсь. Люди безумно бесят. Даже с «творческими» мне не будет о чём говорить, а любое их слово выведет меня из себя: особенно неодобрение. Разобью лицо не думая. Если одобрение – я отпущу колкость. Им не понравится, уже проверял. И тогда мне не понравится, что им не понравилось, и я разобью чьё-нибудь лицо.       Круг один, и он мне нравится.       Серёжа выбрал четыре рисунка в разных исполнениях и попытался заговорить со мной о вещах более отвлечённых от моего нездорового и однобокого взгляда на человечество и решения проблем универсальным способом. У него не получилось. Я не давал. Специально возвращал – говорил о том, как смачно хрустят кости, если прислушиваться, когда дробишь их молотком, какие пошлые и хлюпающие звуки издают кишки, когда запускаешь в них руки и начинаешь мять как тесто, какой горечью отдаёт кровь, когда на языке её слишком много и как здорово наблюдать за разложением тела в настоящий момент времени.       А Серёжа сдерживался: стискивал губы и сводил брови, но не называл меня сумасшедшим, не орал прекратить, а тактично предлагал перевести тему. Я отвечал: «Нет».       Он вёл себя прилично. В грёбаных установленных пределах. Он всегда был таким – правильным. Не святым, но в рамках уголовного кодекса. Поэтому я удивляюсь, почему он возится со мной, навещает и старается всеми силами относиться ко мне как к нормальному. Это же пустая трата времени и психического здоровья, а его восстановить куда труднее, чем физическое.

***

      Прошло три дня. Я занимался рисованием. Когда не рисовал, готовил. Я не хранил приготовленную еду в холодильнике, не разогревал в микроволновке. Вкус терялся – он казался вторичным и переработанным. Поэтому каждый раз я готовил: жарил мясо, варил рис.       Больше почти ничем не питался. Я не нуждался в таком количестве энергии.       Когда я сытый и довольный направился в комнату, накручивая прядь на палец, раздался звонок. Я остановился и покосился на дверь. Совсем недавно его слышал – ещё не забыл о его существовании.       — Привет, Серёга… — Кажется, это уже было. — У меня дежавю?       — Нет, — ответил он и менее решительно, чем прежде, посмотрел на меня. — У меня к тебе просьба.       Стоит напомнить: Серёжа никогда не обращался ко мне за помощью, потому что я всегда делал хуже.       — Я могу переночевать у тебя?       — А дома что?       Прозвучало так, будто я его выгоняю. Однако, напротив, я отступил, приглашая внутрь.       — Дома… не очень. — Он говорил не как обычно. Скованно. И моё присутствие никак не влияло на него.       — Мать опять бухает?       — Она уже пять лет в завязке.       — Ей ничто не мешает начать снова.       — Отсутствие денег.       Я прикинул: если у неё нет денег, то у кого они могут быть? Навряд ли компульсивную дамочку со взрослым сынком мог приютить добросердечный богатый мен.       — У кого они?       — У меня.       — То есть… — я свёл два и два, — ты работаешь?       — Да, — ответил он тухло, садясь на кухне.       — Ты никогда об этом не говорил.       — А тебе оно надо? — Серёжа издал смешок и закрылся рукой.       — Да не особо.       — Вот и я о том же думал…       — Есть будешь?       Серёжа убрал руку и посмотрел перед собой. На контейнеры.       — Что это?       — Мясо.       Снова неодобрительный взгляд в мою сторону. С щепоткой тревоги. Деликатес.       — Ты знаешь, что я не об этом.       — Тогда ответ тебе уже известен. — Я натянул улыбку, а Серёжа странно побелел – неестественно и быстро.       — Ты шутишь…       — Как знать, — я завёл старую шарманку. — Ты всегда можешь отведать переработанного целлофана.       У Серёжи в глазах так помутнело, что, казалось, его вырвет. А этого бы не хотелось: как бы я повёл себя? Сорвался и сунул его лицом в блевотину или… побеспокоился бы? Второй вариант донельзя фантастичен. Я бы заставил вылизывать пол, собирать в рот то, что отверг желудок.       Мы почти не говорили. На ночь я посоветовал закрыть дверь и подпереть ручку стулом. Ненароком мне что-нибудь взбредёт, и Серёжи не станет. Серёжа воспринял слова серьёзно, а я отнёсся к ним с долей шутки – всё-таки Серёжа немного отличался от других людей. Хотя бы тем количеством времени, которое провёл со мной: со школы и до сегодняшнего дня.       Я уважаю, на самом деле, без смеха и сарказма, его выдержку и ценю по достоинству, что он пытается поддерживать мою связь с обществом, хоть и считаю дело это пропадшим и бестолковым. Я не создан для общества, потому что оно разжигает во мне гнев и желание вредить. Я знаю, что это считается «неправильным», это дело карается законом, я даже знаю основные статьи, за которые могут осудить, и сроки, я знаю, как рассуждает мораль и что есть такая фифа как совесть. Я знаю всё это, но не беру на свой счёт. Научился когда-то не брать.       Меня не волнуют люди и мораль. Они в стороне. От них меня отделяют тонны цементных стен, и голоса оттуда не доносятся. Вокруг тишина. В которой иногда появляется такой человек как Серёжа – вот его я слышу. Над его словами я могу подумать, даже если сделал вид, что пропустил мимо ушей. Заручился он когда-то моим доверием, срок которого до сих пор не истёк.       Поэтому относиться к нему, как к другим людям, бессмысленно. На их фоне он выбивается.       Хотя, когда меня накрывает, я не рассуждаю так же трезво и адекватно. Но пока моя голова чистая, ему ничего не угрожает.

***

      Хриплый женский голос орал во всю глотку. Он выпытывал, что я сделал ей. А я не знал, что сделал не так, в чём моя вина. Я не понимал. Закрывал уши, чтобы не слышать вопля, разрывавшего барабанные перепонки. Сжимал веки, чтобы не видеть уродливого лица, скорченного ненавистью и судорогами. Я прижимал руки и ноги к телу, чтобы уменьшить себя – чтобы воспринимать меньше.       Отвратительный сон.       Когда я проснулся, стояла ночь. Решил промочить горло. Молоко сладко ложилось на язык, холод подбодрил. Я улыбался и нежился чувству, пока не вспомнил, что привело на кухню в три часа ночи.       Моя мать. Не алкашка, как у Серёжи, просто долбанутая на голову.       То был её брат или любовник? Совсем не помню. Помню, что он домогался меня. Не единожды, было много раз, а когда она узнала об этом, пришла в бешенство. Выгнала брата-любовника, посыпая ругательствами и визжа как свинья, и осталась наедине со мной.       Чтобы ненавидеть.       Она винила меня. Орала на меня в течение недель. Я хотел, чтобы она заткнулась. И она заткнулась навсегда. Нужно было избавиться от трупа, но я не знал как. Моих сил никогда бы не хватило на то, чтобы выволочь её тушу из квартиры и незаметно из подъезда. Я не представлял, как избавляются от тела в домашних условиях. Только одно пришло на ум.       Тогда я впервые попробовал человеческое мясо. Меня рвало. Первые раз пятнадцать. Потом я научился получать удовольствие – представлял, что это курица, и подавлять рвоту – проглатывал вместе с останками. Ел со слезами. Выплёвывал куски жира, ошмётки волосатой кожи и толстые сосуды, которые силой божьей сохраняли упругость.       По отдельности кожу, кости и другие не перерабатываемые мной куски выбрасывать оказалось проще целого тела.       Когда я обглодал конечности, я долго раздумывал, что делать с внутренними органами. Они были противными, слизкими. В размороженном состоянии выскальзывали из рук, а их гладкость вызывала клокочущее омерзение в желудке и новую, такую привычную порцию тошноты.       Я варил, тушил, жарил и уговаривал себя в том, что это органы скотного животного.       Было удивительно, что сработало.       Я осушил стакан и всполоснул под краном. Пришла мысль заглянуть к Серёже. Я легко толкнул дверь, а она не поддалась. Он послушался меня. Я испытал гордость – мои слова имеют вес, и огорчение – ему есть чего побаиваться. Я немного налёг, и дверь приоткрылась.       Я мысленно забежал на кухню, взял широкий нож и вернулся к двери – уже приготовился преподать урок и разделать свежее тело, и отогнал мысли.       Сейчас слишком рано.

***

      Серёжа не смотрел, как я с аппетитом уплетаю завтрак, и пытался насладиться гречкой, которую мы отыскали в пыльном углу.       — Чем будешь заниматься? — спросил я, когда Серёжа домыл посуду.       — А ты?       — Рисовать.       — Я могу посмотреть?       Он до сих пор нерешителен и сжат. Мне это не нравится. Словно он меня боится. Нет, мне не кажется, что он меня боится. В нём что-то другое.       — Если расскажешь, что с тобой. И почему ты вдруг решил переночевать у меня. И сейчас никуда не собираешься.       Он устал буквально на глазах. Осутулился. Вздохнул как старик и не посмотрел на меня.       — Я истощён. Сильно. Надоело быть с ней.       — С мамашей?       — Да. Она как овощ. Ничего не делает, не говорит. — Речь Серёжи стала малоразборчивой. — Не смотрит и не просит. Это невыносимо.       — Какая жалость, — сказал я радостный и подумал: не те слова, не та интонация.       Серёжа не обиделся. Он медленно закивал в ответ.       — Не могу быть с ней.       — Ты уже это сказал.       — Очень, — дополнил он.       — Я понял.       Странный разговор. Не обо мне.       — Куда сесть?       — Куда-нибудь, чтобы не бесить меня, — это был очевидный ответ.       Я сел за своё рабочее место: старый письменный стол, над которым горела лампа, источая яркий солнечный свет. Там же находились карандаши, кисти, краски, чернила, ручки и горы бумаги: для печати, акварели, пастели, в той же куче крафтовая бумага, чёрная, красная. Всего было много.       Серёжа сел позади, но я не ощущал его присутствия. Оглянулся проверить. Он поставил стул спинкой ко мне, на неё положил руки, а на руки подбородок, начав своё блюдение. Заметив мой взгляд, он немного прояснел.       — Мешаю?       Он выглядел по-другому.       — Нет.       Я приступил к работе.       Никогда не думал заранее о том, что хочу увидеть на бумаге. Меня не интересовал результат, мне нравился процесс. Над инструментом и бумагой я тоже не думал, тянул руку и пользовался тем, что первым попадалось, поэтому удобно держать всё в куче.       Рулеткой мне выпала бумага для акварели и карандаш 8B.       Сначала рука очерчивала форму, в которую я заточу покорёженное тело. У этого будет маленькая вытянутая голова. Её когда-то зажало между тисками. Тело кучное, точно глыба, собранная из маленьких камней.       На сравнениях я загорался: прописывал историю каждого существа, попутно изображая присущие ему качества. Толстые твёрдые пальцы, увязшие в тине. Вздутые каменистые руки, на которые опирается тело. А выдержать его очень непросто. Тело – тяжесть, которую нужно нести своей душой. Голова обращена вверх – он просит о помощи. Я бы помог, но в рисунок попасть не могу. Жаль его, что увяз. Скорее всего, не выберется. Его затянет в пучину, и наградят бессмертием.       Я улыбнулся, выводя линии, трещины на руках, подобие атрофированных мышц на шее. Давил на карандаш, он рисовал чёрным, впиваясь в бумагу, и оставлял шрамы на поверхности. Рядом осыпалась крошка.       Опять что-то не так.       Я остановился. Посмотрел на Серёжу. Он наблюдал, как за стеклом. Он сидел слишком далеко, и я перестал его чувствовать.       — Сядь ближе.       Он не сразу услышал, но переспрашивать не стал. Взял стул и пододвинулся.       — К столу, — не подумал и сказал, указывая на свободный край около лампы.       Серёжа сел и немного наклонился. Его руки оказались на столе, и мне захотелось скинуть их.       — Руки лучше убери.       — Хорошо. — Без лишних вопросов руки он опустил: не скрестил, не сплёл пальцами, а безвольно опустил между ног.       Я продолжал. Стало лучше. Намного. Спокойнее. Я начал задумываться над линиями. Обычно такого не было. Почему же?       — Всё-таки ты офигенно рисуешь, — тихо произнёс Серёжа, будто не хотел сбить, но и не мог удержаться от похвалы.       — Не считай ты так, то и рисунки бы не брал, да? — Я улыбнулся и посмотрел на него, а его взгляд был прикован к моей работе.       Глаза едва заметно дёргались – изучали карандашные линии.       — Я беру их не поэтому, — сказали его губы.       Я почувствовал обиду. Если не из-за этого, из-за чего тогда? Что он делает с ними? Рвёт? Жжёт? Кромсает на кусочки?       Я готов был заточить карандаш как копьё и засадить в его руку, точно между костями ладони. Не нож, а карандаш. Но я сдержался. Усмирил себя, подавил гнев, хотя далось это немыслимыми усилиями: как удержать взрыв бомбы. Замедлить её действие, вплоть до погашения вспыхнувшей искры. Момент мгновенен, а его нужно поймать и исключить. Проще бросить эту затею и позволить произойти тому, что должно. В противном случае разорвёт тебя, ведь чьё-то тело должно послужить для удержания разрушительной энергии.       — Почему? — спросил я.       Серёжа до сих пор смотрел на рисунок. Я перевернул лист обратной стороной. Он не смел меня игнорировать.       — Что делаешь с ними?       Я был на грани. Руки тряслись. Я уже не думал о заточке карандаша, я знал, что он войдёт в глазницу и достигнет мозга сквозь тело.       Серёжа посмотрел на меня. Незнакомо. Я ощутил чужого человека, о смерти которого, как о чём-то более бренном и тяжёлом, чем о завтраке, не подумаю.       — Могу показать, — тяжело прозвучал его голос.       С незнакомцем на одной территории. С незнакомцами один разговор – насилие.       Я протянул рисунок из стопки законченных.       Взгляд Серёжи потускнел, а ведь он находился у самой лампы. Веки сильно легли на глазные яблоки, закрывая края радужек. На лице появилась слабая улыбка, почти не различимая как тень. Я сомневался, что увидел именно её. Правая рука коснулась рисунка, обвела силуэт сгорбившегося и поросшего мхом старика. Левая оставалась бездвижной.       Я опять посмотрел на его глаза и впервые себя спросил: какой у меня взгляд, когда я готовлю и ем человечину? Спросил, потому что показалось, что у Серёжи именно такой – принадлежащий мне, влюблённый до усрачки и не умеющий терпеть, но желающий растянуть удовольствие.       Я невольно поддался вперёд, а его левая рука залезла в штаны.       Я остановился, неотрывно наблюдая за каждым движением, за каждой реакцией. Серёжа сильно покраснел и прижал подбородок к груди. Он ублажал себя. Вторая рука продолжала исследовать рисунок, глаза повторяли её путь.       Он осторожно наваливался рукой, прижимался и прежде, чем сказать, удержал стон, сдавливая губы.       — У м-меня… встаёт на твои рисунки. — Его лицо исказилось улыбкой – словно ему была противна эта мысль. Или слова. Или действия.       Я смотрел с любопытством, не моргая, и вслушивался. Вот судорожный вздох, который должен быть громче. Шелест пальцев по бумаге. Почти что слизкое прикосновение к себе и мятое шуршание одежды.       — Я сделал это раз, — сказал он, подавившись, и стиснул глаза, — второй… и третий. И я начал думать, что хочу сделать то же самое с тобой, — туманно проговорил, налегая рукой на член.       Он двигался сильно, с нажимом. Правую руку сжал в кулак.       Выдохнув, Серёжа отвёл на меня взгляд. Слезливый. Искрящийся. И опустил голову, скрывая лицо. Он тяжело дышал. Я слышал подобие всхлипов, но не видел главного – стол закрывал.       Я отъехал на стуле и оказался перед ним. Он на самом деле передёргивал, сжимал себя до красноты. Блестел от смазки, от пота.       Теперь наблюдал я.       — Я все твои рисунки обкончал, — признался Серёжа, отрываясь от стола, и с виной посмотрел на меня.       Кажется, у него никогда бы не было такого взгляда, если бы я всё-таки раздробил череп тому малому.       — Извини, — еле разборчиво промямлил он, проглатывая стон.       И несмотря на ситуацию, он получал удовольствие. Помогал себе второй рукой. Дрочил передо мной.       Этот правильный и всегда стоящий на стороне морали Серёжа сидел в моей комнате и дрочил, не останавливаясь, как дрочил дома в своей комнате на рисунки недоразвитых людей, пока его мать валялась падалью в другой комнате и делала вид, что не слышит его.       Во мне не было насмешки. Не было недовольства или разочарования.       Я был зачарован, и ни о чём больше не думал, кроме Серёжи.       Я сглотнул. Появился голод. Мне бы хотелось, чтобы он был ближе. Я хотел ощущать его дыхание и жар возбуждённого тела, слышать, как бьётся его сердце и как хлюпает смазка. Я хотел убедиться, что не один такой ненормальный.       Серёжа услышал меня, словно всё это я проговорил вслух. Или проговорил?       Он встал. Поменял опору в виде стола на опору в виде ручки кресла и передёргивал надо мной. Красный, смущённый и потерявшийся. Он почти упирался мне в грудь, а в ней по наковальне молотило сердце.       Оно билось так же, но от страха, когда брат-любовник моей мамки показывал своё хозяйство и предлагал потрогать. Билось так же, когда мать не затыкалась и валила на меня своё словесное недомогание. И когда я впервые попробовал прожаренную на сковородке без антипригарного покрытия стопу, не избавившись от кожи.       И сейчас – оно билось от волнения. От концовки, которая последует. Меня беспокоил результат.       Не знаю, сколько Серёжа дрочил, но, когда я смотрел на стол, то думал, что уже бы дорисовал, и возвращался к нему. Он крепко стиснул всё, что мог: глаза, губы, руку на кресле и руку на члене. Его забило судорогой.       Он спустил.       Как он кончал на мои рисунки, он кончил на мои трусы.       Его сперма растеклась по ткани и начала впитываться, образуя под собой тёмные пятна.       Тут меня взяло – прошибло насквозь диким инстинктом. Я хотел ещё. Хотел, чтобы это не прекращалось.       Серёжина рука коснулась моей шеи. Она была до ужаса горячей, как кипяток в чайнике. Я оторвался от разглядывания трусов, а Серёжа потянулся ко мне. Его губы неоднозначно впились в мою щёку, будто он перепутал её с губами, но направление его движений говорило об обратном. Его дыхание ласкало кожу.       — Извини, — с усилием выдохнул он и завис.       Его до сих пор потряхивало. Он до сих пор держал свой член, а губы судорожно питались воздухом, касаясь моего лица.       — Да… всё нормально.       Такого раньше не было. Я испытывал желание прикоснуться к человеку, но не для того, чтобы навредить.       Я вытянул руки и обнял Серёжу за спину, притягивая к себе.       — Я тоже хочу так попробовать.