Моё маленькое чудовище

      Мерзопакостный дождь слишком самоуверен, раз решил, что положительный настрой мне не к лицу. Передайте ему, чтоб впредь был осмотрителен, потому что он испуганно заозирается по-сторонам, увидев мою разъярённую гримасу, которую я, кстати, корчу совсем не от безделья. Вот она — причина моих стенаний, мой личный маленький дьявол, что пилит своими проницательными глазёнками меня и только меня.       Варьяна, милая, неужели той бесформенной дыры, что ты пропилила прямо здесь, в грудной клетке, показалось тебе мелочью? Дыра до безобразия кривая, необъятная, прям как твоя голова — отвратительная и нелепая. И не смотри так виновато, не стоит. Лучше не смотри на меня никак, не пробуждай во мне зверя. Разорвать тебя в клочья не составит труда, но своими опилками ты на удивление неплохо соображаешь, что я этого не сделаю.       Как жаль: наш зрительный контакт был прерван этим несуразным мальчишкой, стукнувшимся о стеклянную дверь, в который раз забыв, что она открывается «на себя» и никак иначе.       — З-здравствуйте, — мямлит коротышка, стягивая с головы шапку кислотного цвета. Растрёпанные русые волосы принимают форму своеобразных рогов. — Я слышал, мастер успел закончить свою последнюю куклу.       К превеликому сожалению, это так. Эта бестия как раз наблюдала за мальчишкой с почётного места на высоком столике, в то время как остальные куклы, тесно прижавшись друг к другу, ютились на старых деревянных полках.       — Я посмотрю на неё, — тихо пробормотал парниша, проскальзывая в сторону столика с этой мегерой.       Он взял куклу в руки, бережно провёл пальцами по круглому личику и поиграл с чёрными косичками, растянув губы в улыбке.       — Жаль, что она не продаётся: я бы купил её для сестры.       — На полках десятки кукол и все как одна красивее и приятнее этого недоразумения. Не страдай ерундой.       Варьяна, кажется, услышала высказанные мною недовольства. Сидя на руках у посетителя, она снова принялась пилить меня взглядом, склонив голову в левую сторону. Смотреть тошно. Особенно выводили из себя эти искривлённые уголки губ, что своим видом как бы говорили: «Чудище ты лесное, замолчи уже».       Да кто угодно, Варьяна! Хоть леший, хоть водяной, хоть в лесу, хоть в океане — мне всё равно, где распрощаться с тобой. Буду тысячу лет блуждать по лесам, шарахаясь от гула ветров и зова кукушек, что будут клевать по мозгам своим беспрерывным бухтением, точно как тётя Тома из соседнего подъезда. Только бы не видеть твоего задиристого личика. О, я бы с превеликим удовольствием стёрла его в порошок, заливаясь смехом, каким может смеяться только умалишенный человек. Ведь многие теряют голову, когда счастливы.       — И всё же я бы купил её.       Уже не раз слышу эту фразу. Даром бы отдала тебя этому пареньку или другому какому коллекционеру, жаждущему заполучить такую никчёмную вещь. И не надо растягивать свои губы-ниточки в ухмылке, ведь если бы не почётный титул «последняя работа кукольника», ты бы пылилась на той самой полке, что скоро треснет под натиском ненужного хлама. Нет, не на той, где лежат остальные куклы — в углу, в чулане, где единственным твоим собеседником был бы паук Фёдор. Паутина его толстая — глазёнки не послужили бы тебе спасательным кругом: Фёдор не боится их.       — Посмотри сюда, — интригующе сказала я, достав с верхней полки рыжеволосую куклу, очень даже симпатичную на мой взгляд.       Курчавые короткие волосы едва доставали до миниатюрных плеч, на голове красовалась цилиндрическая шляпка, покосившаяся немного вправо от макушки. Я посадила её на стол около кассы.       — Ведьмочка? — неуверенно спросил мальчишка. Не отводя взгляд от рыженькой, он посадил Варьяну на место и подошёл рассмотреть поближе. — Как её зовут?       — Софи.       — Мою сестру тоже зовут Софи!       Варьяна снова уставилась на меня.       Нет, чудовище, не ревнуй, ведь нет больше на свете кукол, ненавистных мне так же сильно, как ты. А потому убери этот унылый взгляд — он тебе ни к чему, он никак не отражает твою истинную натуру — нечистую и задиристую.       Дверь за мальчишкой громко захлопнулась. И зачем ты так пристально следишь, как он удаляется? Не волнуйся, чудо природы, тебя не ждёт судьба Софи. Впрочем, как и судьбы других твоих сестёр. Сейчас ты, высоко задрав свой острый носик, надменно наблюдаешь за их томительным ожиданием, за тем, как бедолаги от нехватки места желают вытолкнуть друг друга с полок. А вот я сплю и вижу, как когда-нибудь, когда со стеллажа заберут последнюю куклу, ты будешь растерянно смотреть ей в след.       День продавца в кукольной лавке по-обыкновению проходит медленно и непринуждённо. За стеклянной дверью, шустро бегая туда-сюда, топчут мокрый асфальт унылые прохожие. Варьяна не без интереса наблюдает за ними: разноцветные одежды отражаются в маленьких глазках-пуговках размытыми однотонными пятнами. Эта шмакодявка выглядит любопытным ребёнком, увидевшим среди мясных магазинов лавку с леденцами и нелюбимым мною мармеладом.       Ты сама как мармеладка: недоеденная, окаменевшая и до омерзения приторно сладкая.       Кажется, нас снова прервали. На этот раз незнакомый мне ранее молодой человек. Остановившись в дверях, он посмотрел на меня ясными глазами.       — Добрый день.       Добрый, говорите? Неужели этот гадкий, мерзостный дождик не подпортил настроение вашему смазливому личику? Или у него такое отношение исключительно ко мне? Польщена. Но пусть этот самоуверенный поганец не думает, что что-то подобное способно уберечь его от праведного гнева кассира кукольной лавки. Я с тучами, да и со всякими другими поганками, не церемонюсь.       — Мне бы игрушку для девочки шести лет.       — Посмотрим, — я уверенно развернулась лицом к полкам с товаром. — Все куклы здесь. Выбирайте, но только внимательнее: не дайте этим лживым глазкам вас обмануть. Скажем, эта, — я указала пальцем на улыбчивую игрушку с коричневыми волосами. — Не верьте этим скривившимся уголкам губ. Она большая сплетница и предательница. Эта — надоедливая, эта — слишком стеснительная, а вот эта… очень даже милая.       — А это какая? — испустив смешок, спросил покупатель, рассматривая Варьяну.       Я повернулась к недовольной дьявольской мордашке.       — А эта — гнусная. Все остальные, по сравнению с ней, чистейшие искорки души.       Мы с клиентом безудержно засмеялись, пока Варьяна озлобленно пялилась куда-то в сторону.       — Вижу вам тут очень скучно, — он достал из внутреннего кармана куртки бумажник. — Я возьму ту, что вы назвали милой.       Брось дуться, Варьяна. Он всё равно не поверил моим словам, так что вряд ли будет думать о тебе плохо. Чего греха таить — он и вовсе не станет думать о тебе.       Дверь захлопнулась — и мы снова одни. Ты немного отошла, как я посмотрю. К чему всё это? Варьяна, ты думаешь, что я — твоё проклятье. Только и можешь, что пилить, пилить, раздражать, опять пилить и опять раздражать. Ты хоть понимаешь, в чём твоё главное проклятье? Разумеется, нет. Твои глазки застелены излишней горделивостью, самолюбием, поэтому-то ты и не видишь, как тьма накрывает тебя, словно цунами. Можешь бежать, можешь разрезать волну взглядом — ничего не сыграет роли. Ты будешь здесь год за годом, на этом столике, будешь следить за хлопающеюся дверью, за пустеющими со временем стеллажами, пока, наконец, не останешься одна. Никто не купит тебя, ведь Варьяна — «последняя работа мастера», она — сама история, талисман, который нужно бережно хранить в память о умершем кукольнике. Вот твоё проклятье, милая.       Ты только не бойся смолкнувших полок. Не бойся прекратившегося стука стеклянной двери, пыльного воздуха, гудения голосов прохожих снаружи, которые сюда больше никогда не зайдут. Не бойся, чудовище. Я ведь не кукла — меня не купят. Я останусь с тобой.