Сказки юного Самайна

Осенью его квартира всегда наполнялась листьями. Они укрывали книги, журнальные столики и даже старый абажур. Пахнущие водой, золотые с зелеными прожилками и алые как собачий язык, они напоминали ему все многочисленные осени минувших лет. Их радости, печали, первую дружбу и последнюю любовь. Окна он почти никогда не закрывал. Жизнь без свежего воздуха казалась ему пыткой более суровой, чем со скрипом разгибающийся позвоночник по утрам и пульсирующая боль в колене, прокрадывающаяся в его жизнь поздними вечерами. Он не любил, когда его называли стариком, дедом, пожилым человеком. Что-то было в этом отталкивающее, как в деревьях, потерявших последнюю позолоту, но еще не успевших укрыться тысячью меховых снежинок. Верный деревянный табурет заскрипел, когда он сел за него, смахнув несколько листков с белых клавиш. Пианино издало несколько чуть слышных нот, тут же утонувших в царившем в квартире молчании. Он никогда не умел на нем играть. Когда-то за инструмент садилась его жена, и из-под ее тонких сухих пальцев ручьями текли мелодии Шопена, Шуберта, Листа. Но сейчас старик слышал лишь вальс шуршащих листьев, отчаянно не желавших умирать. И каждый день он исправно садился за это старенькое пианино и наугад нажимал на западавшие клавиши, пытаясь извлечь ту единственную мелодию, звучавшую в его голове. Одна осень сменяла другую, ноты звучали все увереннее, то нарастая, то опадая. Листья танцевали и падали вокруг него, но старик только смахивал их с клавиш и продолжал играть. Давно расстроенное пианино истерично пело, и золото за окном разносило эхо этой песни. Играть становилось труднее, руки шелестели и не слушались, а царапины на пальцах мерцали и переливались в лучах заката. И, хоть его руки медленно превращались в листья, играть он не переставал. И вот, когда последний блик солнца догорел на тяжелых красных шторах, комната до краев наполнилась листьями, словно бокал вина. Слушатели собрались.