Танцует Фрейя

Стража пропускает его, и Тор – сам не зная, почему, - вспоминает, как прибегал ребенком: к этим дверям. Точно так же стоял часовой: стоял, правда, один, и больше дремал, чем стерег, а отец говорил про Тора: - Шуму от тебя больше, чем тебя самого. И его шаги, когда он бежал по коридору, опережали его и будили стража. Страж был предупрежден. Он хмурился – а потом отступал в сторону: смотрел мимо Тора, как будто что-то очень интересное увидел за углом. - Можно мне к Локи? Твой брат болен, и незачем ему докучать. Он наказан, Тор, и пока не заслужил играть с другими. Ты наказан, Тор, и должен быть в своих покоях, - не мешай брату в его науках. - Ну пожалуйста. - Смотри только, чтобы отец не узнал. И не задерживайся! Мое слово. Они повзрослели: кажется, в один день. А может, и того дня не было. И они по-прежнему – мальчишки, наполняющие криком и топотом величественный дворец. Отец строго посмотрит на них. Потом очень сурово накажет. И целых три дня они не будут забегать в пиршественный зал – и отшвыривать с пути скамьи, чтоб не мешали играть в догонялки. Может быть, даже придется что-то читать – или слушать скучное дело, у подножья отцовского трона. Целых три дня, наполненных солнцем, три отреза бездонного синего неба, три великих подвига будут потеряны, и как же будет обидно, что их не вернуть. Потом все забудется. Мальчишки – сыновья Одина – подрастут. И однажды один из них взойдет на престол, а другой будет стоять у него по правую руку, и величие нового правления захлестнет и омоет все девять миров, и они никогда не умрут. Неужели все было так просто. Тор входит в покои Локи. Сегодня с его уст сняли печать, завтра вынесут приговор. А огонь в очаге трещит и пляшет – так же, как сто лет назад, так же, как вчера. И так же, как сто лет назад, Локи сидит на полу у окна. На нем – оковы. На покоях – заклятье. Ему не сбежать: да больше и некуда ему – бежать. Доска для письма, его книги, его мир: такой хрупкий, что страшно коснуться. Сколько всего здесь Тор перебил в осколки. Сколько было порванных страниц, треснувших склянок и сломанной мебели. Там, на стене: по-прежнему вмятина с тех пор, как Тор швырнул в нее молот. Они ссорились? Кажется, они не ссорились никогда. Но след остался. Из-за чего ссорились? Он никогда не мог запомнить. Приходил новый день, и с ним новая память, и все плохое оставалось позади. Неужели все было так просто? - Я нашел старую тетрадь. Когда Локи подает голос, Тор вздрагивает. Перед ним сидит его брат. Об отметинах у него на коже, о лихорадке, пронесшейся, будто сокрушительный шторм, через его тело, о ранах, полученных в бою, можно не вспоминать. Это по-прежнему Локи. Они дома. Их старый мир стоит, не потревоженный. Но этот голос – не из их старого мира. - Фригг учила меня рисовать: так, чтоб они оживали. Детский трюк. Локи отбрасывает тетрадь в кожаном переплете, и она раскрывается – ровно посредине. - Мир опрокинулся, а Фрея все еще танцует для меня. Тор помнит, как танцевала Фрея. Помнит, как Локи заставил ее подняться с листа. Еще он помнит, как просил дорисовать: чтобы платье падало с ее плеча, чтобы открылась грудь. Они пролезли в ее комнату, а Фрея была в постели… ни одна женщина во всех девяти мирах так смешно не визжала. С тех пор каждый раз, как они ее видели, кто-нибудь начинал вопить. Она злилась. Они хохотали: до боли. Тор улыбается. Он видит, как улыбается Локи. Пусть в их жилах не течет одна и та же кровь – они плывут в одних воспоминаниях, так неужели… - Суда не будет. Не будет совета асов. Не будет. Тор шел сказать ему об этом. - Завтра меня казнят – или навечно заточат в темницу. Снова его опередил шум: от его собственных дел. И он надеется, что Локи замолчит, но его брат разучился молчать. - Ты звал меня домой, брат. Я звал тебя домой. Туда, где тебя встретит мир и покой. Туда, где я смогу защитить тебя от бед. Но я не в силах – тебя защитить. Не смейся над моим униженьем – я унижен достаточно. - Ты призывал сложить оружие? Радость битвы, пыл сражения, воинское вдохновение – Локи переплавляет, отравляет их, тонет в них и захлебывается, и его яд прожигает любую броню: первым делом – его собственную. - Вернуться? Попросить прощения? Голос Локи трескается, Тор швыряет доску для письма. - Поздно просить! Ты заслужил все, что получишь, и вдвое больше! - Точно? Точно? - Скольких асов до меня казнили – из-за кучки смертных? Ни одного. Кто мог знать. Откуда он – мог знать, что все так закончится? Что отец не помилует Локи? - И кто из нас не проливал их крови? Теперь Локи стоит перед ним, совсем близко. Если бы эту войну можно было выиграть здесь и сейчас, в честном поединке, Тор ударил бы – но его удары не достигают цели, не приносят ничего, кроме досады и разочарования, и эту войну ни выиграть, ни остановить. - Я виновен в убийстве – хотя не убивал себе подобных. Я виновен во всех невзгодах – в каждом из девяти миров: через которые пронесся, когда падал в бездну. Локи стоит совсем близко, и напряженье – обещанье схватки – сходит на нет. Оно рассеивается и тает в воздухе, как туман в Железном Лесу. Побежденный, затухающий голос Локи мог бы укладывать волны в сплошную синюю гладь, он мог бы усмирять северные ветра и останавливать грозы. Этот голос Тор помнит: по этому голосу он тоскует. Столько ненужных гроз Локи рассеял с его помощью – до первого удара грома. Столько раз он опутывал Тора, останавливал быстрые бестолковые мысли, разгонял облака: чтобы снова дать ему видеть ясно. Неужели всегда – этот голос хранил в себе столько скорби? - Я виновен в том, что упал. - Нет. - И в том, что я по-прежнему здесь. - Нет. Последний раз, когда Тор хотел его обнять, Локи вонзил кинжал ему под ребра. Призрак старой боли проходит сквозь него и растворяется в небытие. Его брат – легкий и теплый в его руках, держать его – все равно, что вернуться домой. Наконец-то вернуться. От Локи пахнет лекарственными травами и снадобьями, и только бы – только бы он не начал говорить о том, как глупо было лечить его, чтобы послать на казнь. То, как мало в словах Локи истины, лишает Тора покоя и сна. То, что в них – все же – истина есть, превращает эти слова в смертельное оружие. И Тор боится – боится позорно, до безволия, до слепоты, - что это оружие сметет их память, их мир, их дом, их узы, твердую землю, на которую еще можно опереться без тревоги, их священное прошлое, другие, лучшие дни, которые еще возможно вернуть. - Ты хотел бы, чтобы я не возвращался, верно? Локи неуклюже держит руки, его локти упираются Тору в грудь. Цепь между запястьями туго натянута. - Ты забыл бы все, чего не стоит помнить. Оплакал бы меня и похоронил. И не было бы больше от Локи ни беспокойства, ни вреда. Тор держит его за ворот, убирает волосы с его лба. Покорность на лице Локи. Если это маска, Тору она знакома с незапамятных времен. Какая у него узкая спина. Птичьи косточки: надавишь – захрустят. Чтобы обнять его в ответ, Локи перекидывает цепь Тору за шею. Она тяжелая, едва слышно позвякивает, ею можно придушить в один рывок, размолоть кадык, утопить его в глотке, раздробить позвонки – но нечего остерегаться: это Локи. Это его брат. - Как сильно ты любил бы меня: если б я уже не дышал. Тор сжимает его крепче, и в эту секунду – кажется, что он сможет его удержать. Что все обратимо. Что вот они, сейчас, на радужном мосту – и Локи не выскользнет у него из рук, не будет ни Мидгарда, ни приговора. Не будет изгнания. Не будет коронации. Все плохое рассеется: как туман в Железном Лесу. Нужно только держать Локи крепче: чтобы он не исчез – в тумане. Я заберу тебя отсюда. Тор уже готов это сказать. Грудь сковало, воздух стоит в горле – не дает места словам. Казни не будет. Не может быть так – чтобы тебя казнили. Казни не будет. Если придется, я навеки покину Асгард, но я не дам тебя в обиду. Локи умен, но Локи не прав. Позволить ему умереть – во имя солнечных дней, во имя того, кем они были, - невозможно. Не будет солнечных дней без Локи. Без Локи не будет дома. Не будет пройденной дороги – у Тора за спиной. И некуда станет вернуться. Не будет самого Тора: он развалился бы на части, истек бы кровью, если бы ему пришлось вырвать Локи из себя. Если не станет Локи, ни один из девяти миров не устоит на месте, и реки потекут вспять, солнце ослабнет и его свет не достигнет земли, гной встанет в жилах вместо горячей крови, вселенная съежится и размером не будет превосходить шкатулки для булавок. Без Локи, не станет ничего, что знал Тор: из каждого фундамента выпадет по камню, и рухнут великие города, сгниет память, и дыр в бытие станет больше, чем в рыболовной сети. Тор отрывается от него, чтобы сказать: я всегда буду любить тебя. Величие нового правления захлестнет и омоет все девять миров, и они никогда не умрут. - Верь мне. Тебе не причинят вреда. Их взгляды встречаются, и что-то он видит у Локи в глазах – как будто лосось блеснул плавником у поверхности реки, прежде чем снова уйти на глубину. - Верь мне. Я люблю тебя. Грудь Локи поднимается и опадает. Его взгляд потухает – и обращается внутрь себя. Его губы движутся – беззвучно, и Тор подается ближе, чтобы поймать его слова, и в это мгновение Локи целует его. Поцелуй короткий и как будто детский. Губы кротко и мягко касаются губ. Тор не успевает подумать о том, что этот поцелуй – порочен. О том, что он отравлен. Он попросту так неуместен – так чужд – так нелеп, у них двоих, что невозможно опознать в нем угрозу. Но, каким бы странным, чуждым он ни был – тело знает его, как будто хранит на себе тысячу таких же. Как будто так было всегда. Как будто так должно. Это тело принадлежит его брату: Тор касался его бессчетно, знает его наизусть. Если Локи ранят – он почувствует боль. Если они будут драться плечом к плечу – не придется произнести ни слова, чтоб сражались они, как одно целое. Когда они были детьми, Локи протягивал руку – за секунду до того, как Тор смахивал чашку со стола. Даже в кромешной тьме они научились не натыкаться друг на друга. Сколько раз они сталкивались, бросившись одновременно в одну и ту же дверь. Сколько опасных топей и зыбучих песков прошли бок о бок. Сколько лет они прожили в блаженной вере, что делят одну плоть и кровь. Локи – единственный на всем свете – продолженье его самого. И это западня – но Тор не убирает рук с его плеч, а когда их губы смыкаются вновь, Тор притягивает Локи к себе, и поцелуй растет, он распахивается и растягивается, и проглатывает их обоих. И как сладко его целовать. Как запросто все происходит. Как путаются пальцы Локи – у Тора в волосах. И как его стан льнет к руке. Как он изгибается, как перетекает у Тора в объятиях. Тор мог бы овладеть им прямо здесь. Брать его раз за разом, пока он не замрет, смирно и тихо, прямо под Тором. Держать его, когда его тело дрогнет. Назвать его своим. Его белые бедра. Голые ноги раскинуты. Тело – словно заброшенный дом. Дверь открыта любому. Его колени сжимают Тору бока, гоняет его вперед. Его открытое горло – и Тора под пальцами, сквозь них, как сквозь заставу на границе, проходит каждый вздох Локи. Его черные волосы укрывают лицо, когда Тор погружается до основания в его рот: и он молчит. Он молчит. Глаза широко раскрыты. Растерянно. Доверчиво. Капли пота на его лопатках. Он сжимает пальцы – на запястьях у Тора, не останется даже синяков. Он опрокидывается назад: в глубокий, силой вырванный стон. Он плавно и гладко скользит на коленях у Тора. Он валится на пол к его ногам – и тянет Тора к себе, обхватив за шею. Холодные ладони скользят у него по спине. Трактирная потаскуха. Тор толкает его назад. Он укладывается на скамью, ноги – по обеим сторонам, тянет ворот, прижимает ладонь Тора к своим губам. Но это пир в честь победы над Удгардом. Тихо плещется у берега вода, солнце палит, фыркают лошади. Тор помнит тот день, они купали коней, он учил Локи… мокрые губы льнут к губам, они погружаются под воду, у Локи торчат ребра, рубашка пристала к тонкой спине. Шуршат покрывала, они проваливаются, это альков матери, их видно сквозь занавески, Тор отшвыривает Локи в сторону и вжимает его лицом в постель, когда… Как все это легко и близко – как гладко ложится на сердце и мысли, как ловко и скоро слушаются руки, и чувство такое, как будто – Держать его – все равно, что вернуться домой. Так думал Тор, когда прижимал к себе брата – и обещал, что защитит его от опасности. Они стоят на том же месте, где начали. Тяжело дышат. Пот остывает на пробудившейся, открытой прикосновению коже. Они оба одеты. Не прошло и пары минут. Тор выпускает Локи из рук, и когда тот не отстраняется, Тор его отталкивает. Жалеет, что оттолкнул: потому, что Локи дрожит. Его трясет, вздрагивают вздернутые плечи, Тор ловит его лицо в свои руки – и хочет просить прощения. В этом лице – омерзение, и ненависть, и злая радость, и вот его раскалывает улыбкой, и Локи плюет Тору под ноги. Тор хочет отступить, но не выходит. Цепь натягивается у него за спиной. Локи ловит его взгляд. Локи празднует победу. В скольких воспоминаниях Тора – он успел побывать? Скользко из них он сумел навсегда запятнать? - Я люблю тебя. В его устах, это больше, чем издевка. Больше, чем удар из-за угла. Больше, чем презрительный плевок. - Верь, мне брат. Локи резко тянет его к себе, цепь врезается в шею, они сшибаются, и с последним поцелуем – ядовитым, уничтожительным, - Локи прижимается к Тору отчаянно, как пленник – к тюремной решетке. До боли стискивает его через штаны. И Тор чувствует, как бьет толчками его семя. Локи кусает его рот, жадно, яростно, Тор бьет его наотмашь, и он повисает у Тора на шее, как камень – на шее утопленника. А прежде, чем Тор отшвыривает его от себя, Локи начинает смеяться. Он хохочет, лежа на полу, у огня. Вожделение покидает тело Тора, оставляя за собой озноб, горечь и дурноту: как будто кто-то другой поселился у него в мозгу, управлял им, жил внутри него, и повсюду оставил свой след. На рисунке, в детской тетради, танцует Фрея. Фрея, пойманная в постели с родным братом. Фрея, вложившая в руку неуемному Локи последнее оружие. Оно вошло глубже, чем мог бы кинжал, и его уже не извлечь. Не затянется рана. Тени, просочившиеся в солнечные дни, никуда не уйдут. И когда Тор уходит, он чувствует: вера в то, что однажды – его брат вернется. Вера в то, что это – по-прежнему Локи. Что Локи – по-прежнему здесь. Эта вера ранена смертельно, ей осталось умирать и гнить внутри него. И, должно быть, все на свете, кроме этого преступления, Тор Локи смог бы простить.