Демон

Том шёл к кабинету зельеварения, на ходу пытаясь запихнуть учебник в сумку. Этой ночью он так и не смог сомкнуть глаз — слишком много думал, и большинство мыслей было о наследниках Слизерина. Морфин Гонт приводил его в состояние крайнего отвращения. Как можно, будучи волшебником, быть таким… неопрятным и глупым? Таким нищим, как церковная крыса? После того случая в магазине на следующий день он решился посетить дом его матери и за завтраком сказал об этом Мэри. Та тут же заупрямилась и сказала, что одного его никуда не отпустит и пойдём с ним. Том, конечно, воспротивился. Он не мог взять бабушку-магглу с собой — Морфин был неуправляемым и опасным, и он не мог подвергать жизнь Мэри такому риску. Пойти с ним вызвался его дед, а отец лишь гордо отвернулся и сделал вид, что его всё это не касается. Том сомневался, но в конце концов всё же позволил Томасу пойти с ним. Они недолго пробирались через ветвистые дебри и уже через несколько минут вышли на небольшую хибару. Та выглядела очень древней и… нелицеприятной. И дело было даже не в том, что дом был уже стар или что-то в этом роде. Просто было заметно, что о нём никто не заботится — прогнившие стены, замызганные окна, и скрипящая ступенька на входе. Они осторожно поднялись на заросшее зеленью крыльцо. Томас отшатнулся от трупа змеи, а Том лишь поморщился. Он никогда не смог бы вот так бессмысленно взять и убить змею, ведь змеи, несмотря ни на что, были намного вернее и временами даже полезнее, чем люди. Они вошли и чуть не задохнулись от запаха, царившего в помещении. Том зажал нос пальцами и брезгливо осмотрел помещение — грязный стол, два стула, какие-то странные приспособления, смутно напоминающие кухонную утварь, и испорченная еда, раскиданная повсюду. Зрелище было не для слабонервных — его однокурсницы-слизеринки сразу упали бы в обморок. И, возможно, даже некоторые особо чувствительные однокурсники. Человек, находящийся в полулежащем состоянии, поднял голову со стола и мутным взглядом посмотрел на неожиданных визитёров. Сначала он не разглядел, кто перед ним, и протянул ехидно: — Магглёныши… Томас поджал губы, а Том усмехнулся. — Вовсе нет. Точнее, не совсем. Здравствуй, дядюшка. Тот наконец пришёл в себя и разглядел в мальчишке того самого маггла, что очаровал его сестрицу. Мужчина взвыл: — Снова ты! Том сухо ответил: — Думаю, мы немного не поняли друг друга. Я не мой отец, я сын Меропы, твоей сестры. Тот немного подумал, и сказал: — Магглёныш… Магглёныш сестры… Томас спросил: — О чём он говорит? — всё дело было в том, что Морфин говорил на парселтанге. Том кратко обрисовал ситуацию и его дед понимающе кивнул. — И чего ты хочешь от него добиться? Парень пожал плечами и ответил честно: — Даже не знаю. Может, рассказа о том, как он дошёл до такой жизни? Морфин понял отдельные обрывки разговора. — Выродок и маггл, выродок и маггл… Том грубо пресёк его. — Единственный выродок здесь — это ты. Томас не понял, что сказал внук, а Морфин по-змеиному прошипел что-то зло и бросился на племянника. Тому не составило труда поднять «левую» палочку и отбросить разъярённого родственника к стене. Он сполз на пол и, кажется, потерял сознание. Томас покачал головой и положил тяжёлую ладонь на плечо внуку. — Пойдём, Том. Нам здесь больше нечего делать. Парень тряхнул головой, отгоняя воспоминания. После этого он глотал злые слёзы, лёжа на кровати, а Мэри ласково гладила его по плечу, даря молчаливую поддержку. Возможно, если бы не она, то Том пошёл бы и убил Морфина. Но Мэри была рядом с ним и непроизвольно удерживала его от необдуманных поступков, за что Том был ей бесконечно благодарен. К тому времени он как раз дошёл до кабинета зельеварения и вошёл в класс. Он поздоровался с учителем и расположился рядом с Эмериком Лестрейнджем. Ему в спину прилетело ехидное замечание от Валери Розье. — Я думала, что на зельеварении ты сидишь рядом со мной. Или уже не хочешь? Неужели все эти слухи — правда? Гермиона, которая сидела за первой партой, прокомментировала сухо: — Не неси ерунду, Розье. Та взбесилась, услышав голос предполагаемой соперницы. — А ты зубы мне не заговаривай! Ты думаешь, что я поверю в то, что эти слухи кто-то с неба взял? Да ни за что! Том схватил девушку за руку и сжал так, что она пискнула и посмотрела на него глазами, полными слёз. Ему очень не нравилось то, что эта стерва устраивает скандал на глазах у всего их курса. Парень уже хотел залепить ей пощечину, чтобы угомонилась наконец, но не стал рисковать, спиной чувствуя наблюдательные взгляды Слизнорта и грязнокровки Грейнджер. Он стиснул зубы и отпустил девушку. — Как ты можешь быть таким грубым со мной? — возмутилась она. Это стало последней каплей для Тома. — Могу. И да, ты права — эти слухи действительно взялись не с неба. Всё дело в том, что ты настолько надоедлива, что терпеть тебя становится невозможным. За лето я привык к тому, что ты свалила подальше, и больше не хочу снова повторять всё это. Ты меня достала, — холодно сообщил он, не заботясь о чьих-либо чувствах. Розье и многие другие в кабинете приоткрыли рот от удивления. Девушка вдруг заплакала и, уже не боясь унижения, попросила: — Пожалуйста, Томми, не надо так со мной! Она отчаянно боялась потерять его, но Риддл был неумолим. — Я не Томми — запомни это раз и навсегда, — грубо пресёк он жалкую попытку девушки спасти отношения и отвернулся. Именно в этот момент начался урок. Профессор Слизнорт попросил всех успокоиться и сесть на свои места. Пока профессор распинался о том, какое зелье они будут варить сегодня, Эмерик наклонился к соседу и уважительно сказал: — Лихо ты её отшил. Ненавижу надоедливых баб. Самому Лестрейнджу повезло куда больше — Гвенделин Паркинсон была тихой и скромной, а ещё недалёкой. Словом, идеальная невеста. — Только бы она не начала преследовать и мстить мне, — презрительно ответил Риддл. — Разумеется, ликвидировать последствия её «мести» не составит труда, но уж слишком это надоедает. Эмерик загоготал. Том посмотрел на того с пренебрежением, но всё же соизволил растянуть губы в усмешке, закатив глаза. Многие обернулись на них. Профессор Слизнорт спросил возмущенно: — Молодые люди, мы Вам не мешаем? Том хотел было вежливо ответить, но не успел. — Мешаете, но мы потерпим, сэ-э-эр, — нагло сказал Эмерик. Риддл устало вздохнул. Сейчас начнётся. Отчасти из-за этого Риддл не любил тупицу Лестрейнджа. — Тогда извольте подойти и сказать мне, что за зелья стоят на моём столе, — процедил сквозь зубы Слизнорт. Они подошли к столу. — Раз уж мистер Лестрейндж так любит поговорить, то он и будет отвечать. Эмерик побледнел — к этому он не был готов. — Простите, профессор, но я никак не могу сравняться в гениальности с Вами, поэтому не смогу сказать это, — обворожительно улыбнулся Лестрейндж. Падкий на лесть профессор смягчился и сказал: — Не стоит таких громких слов, мистер Лестрейндж. Но я, так и быть, попрошу ответить Тома. На звук его имени его голосом перестал быть снисходительным — он произнёс это с металлическими нотками. Том мысленно поморщился, но сохранил лицо и втянул в себя запах первого зелья. — Амортенция, — уверенно произнёс он. Слизнорт кивнул. — Ты можешь сказать, какие запахи чувствуешь? Парень задумался и начал перечислять: — Яблоки, новый пергамент и… Он попытался понять, что это за странный аромат. Как будто что-то очень знакомое, но он всё равно не мог понять. Смесь черники, кофе и… шоколада. Да, скорее всего, это шоколад. Но что это за странный аромат? Слизнорт таинственно произнёс: — Говорят, что третий запах является ароматом любимого человека — геля для душа, шампуня или же духов. Риддл изумлённо посмотрел на профессора. «Да, это могло бы всё объяснить. Но у меня ведь никого нет». Он мог бы подумать о Розье, но от неё за милю несло якобы клубникой, и иногда она душилась так, что приходилось зажимать нос — настолько сильным и оттого неприятным казался этот запах. — Может быть и так, — сказал Том и подошёл к следующему котлу. После этого он не мог перестать думать об источнике этого запаха. Что же это было? Может быть, Слизнорт ошибся? Да, скорее всего, ошибся. Потому он никого не любит настолько, чтобы запах этого человека был одним из тех, чем пахнет для него Амортенция. Но об этом можно подумать и потом. К тому же, какое это имеет значение? Правильно, никакое. К вечеру он решил расслабиться, выкинуть из головы все мысли об этом чёртовом запахе зелья, и пойти в ванную. По пути ему встретилась Розье, которая теперь смотрела на него с ненавистью и обидой. Она пихнула его плечом, когда тот проходил мимо, а Риддл сказал ей вслед с усмешкой: — Дура. Девушка покраснела от злости и убежала, скрывая слёзы обиды. Она ему ещё покажет! В конце концов, она была красивой, и он наверняка привязался к ней за это время. А она будет гулять с другими и заставит его ревновать. А если не получится… Хотя, нет, не важно, получится или нет. Грязнокровку Грейнджер, которая посмела разговаривать с ней неподобающим тоном сегодня, она всё равно отравит. И никто не сможет ей помешать. Валери коварно усмехнулась. Девка ещё ответит за все свои проступки! Никто не смеет засматриваться на её Тома. Никто! Она не позволяла это своим подругам-слизеринкам, не позволит и этой всезнайке. Тем временем Том уже зашёл в ванну, и остановился, как вкопанный. Его чуткий нос уловил обрывки того самого аромата. Черника, кофе и шоколад. Том непроизвольно вдохнул его глубже и зажмурился от наслаждения. Значит, это кто-то из старост или капитанов квиддичных команд. Том принялся рассуждать. Все капитаны — парни, а они просто не могут пользоваться чем-то подобным, значит их отметаем. Парней и его самого можно сразу убрать, так что остаются четыре факультетские старосты-девушки и… Грейнджер. Несмотря на то, что ни с одной из этих девушек он не общался, он не мог поверить в то, что это действительно запах Грейнджер. Ведь он уже давно решил для себя, что не испытывает к ней ничего, кроме ненависти! Том, опускаясь в воду, думал о том, как он мог ошибиться. И точно ошибся ли? Может быть, нет? Может, ему просто понравился этот запах? Но ведь ему нравились многие запахи, но одним из ароматов Амортенции почему-то стал именно этот. Удивительно. «Говорят, что третий запах является ароматом любимого человека — геля для душа, шампуня или же духов, » — мысленно передразнил декана Том, злясь. И что, ему теперь пойти и понюхать Грейнджер? Да он же будет выглядеть, как полный идиот! А ещё та потрепется со своими подружками и он будет слыть маньяком. Значит, нужно действовать как-то иначе. Может быть, зайти ночью? Но Грейнджер не дура и прекрасно знает о том, что он её ненавидит, и наверняка накладывает на свою дверь множество различных заклинаний. Также она была сильной ведьмой и если он попытается взломать защиту, там наверняка заорёт нечто сигнальное и он сдаст себя с потрохами. А это уже не по-слизерински. Может быть… К чёрту это? Просто Грейнджер стала неотъемлемой частью его жизни, и он уже просто не может без… Неё. Не представляет свою жизнь без… Неё. Это невозможно, но он действительно теряет часть себя. Без неё. Том схватился руками за голову и тихо взвыл. Нет, только не сейчас, только не снова. Эти мысли отнимают столько сил, это просто сводит с ума. Это просто ненависть, и ничего больше. Ненависть ставят в один ряд с любовью, именно поэтому она также сильна. Он её ненавидит. Ненавидит. Том понимал, что обманывает сам себя, но отчаянно не хотел признавать, что такое не может быть вызвано исключительно негативными эмоциями наподобие ненависти и ярости. Здесь есть что-то другое. Но что? Неужели… Нет, глупость. Быть такого не может. К тому же, он ведь пытался её убить. Он бил её, называл грязнокровкой и много чего делал. И не жалеет об этом. Совсем. Вот нисколько. Он поступал абсолютно правильно, потому что он выше неё. Он — наследник Слизерина, а она — всего лишь мерзкая грязнокровная выскочка. Обычно, когда он её оскорблял, даже мысленно, становилось лучше. Но не сейчас. Почему? Потому что он понял, что ничем не лучше неё. Да, в его предках был сам Салазар Слизерин, основатель его факультета — самого лучшего в этой школе. Но перед его глазами постоянно встаёт образ Морфина Гонта — сгорбленного, с красными глазами, полными ярости, трясущимися руками, с грязной бородой… Его родственники со стороны матери были жалкими людьми, даже слишком. Хотя, он ещё не видел родителей матери и дяди, но Том подозревал, что вряд ли он увидел бы что-то новое. А вот его родственники со стороны наоборот были прекрасными людьми — состоятельными, благородными и даже… Добрыми и справедливыми. Он аристократ, но не по матери. Они приняли его, хотя могли выгнать. Бабушка сама пришла к нему и попросила пойти к ним домой, а после и жить с ними. Она приняла его в семью и теперь он не сирота. У него есть бабушка и дедушка, а ещё… Какой-никакой, но отец. Отец. Отец, отец, отец. Он много лет не хотел и слышать это слово, потому что считал, что его отец-волшебник бросил его мать-магглу. Но всё оказалось совсем иначе и… Он больше не ненавидел. Потому что ненавидеть было уже некого и не за что. Мать мертва, да и она уже давно расплатилась за свою ошибку. А его отец… На проверку оказался лишь несчастным озлобленным человеком — избалованным, практически ребёнком, который, по сути, ничего такого ему не сделал. Том не знал, как поступил бы в подобной ситуации. Наверное, убил бы ту, которая посмела поить его Амортенцией. Парень глубоко вздохнул и нехотя вылез из ванной — тёплая вода была приятна коже. Он быстро вытерся и переоделся в заранее принесённые маггловские вещи, ибо к тому времени уже никто не ходит по Хогвартсу, а он староста, пусть и не на дежурстве. На его счастье, никто ему не встретился, и парень спокойно дошёл до башни старост. Он прошёл через абсолютно пустую гостиную и зашёл в свою комнату, тут же кинув полотенце в сторону. Том разлёгся на кровати и уставился в потолок. Он решил больше не думать о Гермионе и о об аромате Амортенции. По крайней мере, сегодня. А ещё он всё ещё ждал ответ на свой вопрос. Возможно, потому, что сам жаждал его узнать.