hyong

      — Хён, — сладкий и протяжный голос заливает собой слух и, кажется, всё пространство. От голоса этого, тягучего, нутро в тугой узел связывается, а забивающая глотку слюна проглатывается сама по себе. — Подай полотенце. Пожалуйста?       Чонгук улыбается самой светлой улыбкой, которую только способен выдать из себя, и это заставляет прищуриться сидящего рядом Сокджина. Однако он выполняет просьбу, протягивая младшему то самое вафельное полотенце и наблюдая за тем, как он утирает испачканные пролитым соком руки. Казалось бы, обыденная ситуация. Для остальных. Но только не для сидящих рядом, бедро к бедру, парней.       Обыденно для остальных, Чонгук тянется, возвращая полотенце на место. Не передавая его старшему — упираясь ладонью в его бедро и вытягиваясь к другому углу обеденного стола. Сокджин может учуять запах шампуня и почувствовать лёгкое щекотливое чувство на подбородке, когда его касается чужая макушка. Он отводит взгляд, пытаясь сосредоточиться на разговоре Тэхёна, который решил рассказать об успехах в игре (что, конечно, никому кроме него самого не интересно, признаться честно), но резко хмурится, когда длинные пальцы впиваются в его ногу, нажимая, совсем невесомо проводя вверх. Но почти тут же убирая.       Глаза сидящего рядом макнэ чисты и невинны для одних, хитры и игривы для них двоих. Сокджин улавливает лёгкую улыбку и улыбается в ответ.       — Всё хорошо, хён? — спрашивает Чонгук.       — Замечательно, — отвечает Джин. И не врёт. Всё, правда, замечательно.       Так замечательно, что у него челюсть сводит и руки чешутся. Прямо сейчас хочется схватить парня за шкирку и увести прочь из комнаты. Но он терпит — вот уже целый день покорно прощает все выходки со стороны младшего. “Случайные” прикосновения, взгляды, обранённые шутки и издёвки. Чонгук ходит на тонком лезвии и прекрасно знает об этом. А ещё знает, что лезвие наточено и, в конце пути, его ждёт так называемая подножка.       “Подножка” эта встречает его в тот момент, когда Чонгук выходит из комнаты и идёт в душ. Он напевает себе под нос тихую мелодию песни из их последнего альбома, покачивает полотенцем из стороны в сторону и совершенно точно не волнуется о том, что уже чёртовы два часа ночи. Общежитие, как правило, уже спит, а это значит, что никто не помешает ему принять долгожданный душ. Без всех этих тэхёновских “Чонгук, я знаю, что ты здесь и ты прямо сейчас мне нужен!” и без криков Хоби, который, “честное слово, только футболку забрать зашёл!”. И не то чтобы Чонгук смущался или что-то подобное. Просто иногда хочется постоять под тёплыми струями воды и расслабиться без мысли о том, что из-за поворота выйдет какой-нибудь Чимин, которому собирать компромат на всех мемберов — дело святое и обязательное.       Фетишист херов.       Включив свет, Чонгук входит в ванную комнату и тотчас охает, когда чувствует широкую ладонь на своей шее. Его с силой вжимают в соседнюю стену, заставляя на мгновение подавиться воздухом, но почти сразу парень расплывается в довольной улыбке, когда видит перед собой прищуренные тёмные глаза.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Чонгук, проводя пальцем по руке, сжимающей его шею. И, помедлив, добавляет: — Хён.       Сокджин широко распахивает глаза и шумно выдыхает. Он ослабляет хватку и ведёт ладонью выше, проводя указательным пальцем по очертанию скулы от подбородка. А Чонгук ластится: прикрывает глаза, склоняет голову чуть набок и тихо болезненно стонет, когда старший вновь усиливает хватку, на этот раз обхватывая пальцами челюсть, надавливая, заставляя парня запрокинуть голову и смотреть на него снизу вверх.       — Ты плохо ведёшь себя, Чонгук.       — Разве тебе это не нравится, хён? — он вновь расплывается в улыбке, но почти тут же щурится и закусывает нижнюю губу, чувствуя лёгкие прикосновения к своему бедру.       С губ срывается тихий стон, когда чужая рука сжимает ягодицу, и Сокджин готов поклясться, что сорвётся, если лицо младшего продолжит быть таким. Таким. Блядским.       Сокджин приближается к чужому лицу. Смотрит в глаза неотрывно, замечая еле уловимый блеск в помутнённых зрачках, громко сглатывает и еле-еле касается своими губами чужих. Чонгук уже тянется за долгожданным поцелуем, но сжавшие челюсть пальцы не дают ему приблизиться, и тот вновь хмурится. Больно, неприятно.       — Нравится, — соглашается Сокджин, разжимая хватку и ведя рукой выше. Зарывается пальцами в волосах, перебирает те меж собой и чуть оттягивает назад, отчего Чонгук цепляет края сокджиновской футболки, чуть тянет на себя, прогибается в копчике. Приятно. И больно, когда тот сжимает у самых корней. — Но это не меняет того, что сегодня ты был плохим мальчиком.       — И что теперь, хён? Накажешь меня?       — Накажу, — соглашается Сокджин, глядя на довольную улыбку. — Только не здесь.       “А то не хватало, чтобы какой-нибудь Намджун пришёл лишний раз поссать”, — мысленно добавляет он и отпускает Чонгука. Он отходит на шаг назад и открывает дверь, выходя за неё. Немой приказ следовать за собой, и мужчине даже не нужно поворачиваться — просто знает, что младший семенит позади, подобно покорной собаке. Не хватает только раскачивающегося из стороны в сторону хвоста и стоящих ушей.       — Но ведь я хотел принять душ, хён! — шепотом возмущается Чонгук, ненароком оборачиваясь в коридор. Проверяет, не бродит там кто-то.       Данное высказывание лишь для того, чтобы в очередной раз “поныть”. Сокджин понимает это, а потому не отвечает — продолжает следовать по коридору, прямиком к дальним комнатам их общежития. Здание, благо, не просто большое — огромное. И теперь им не нужно было ютиться в одной комнате по несколько человек, чему каждый, конечно же, был несколько рад. Даже несмотря на то, что мемберы всё равно часто сновались из одной комнаты в другую, по привычке засыпая в чужих постелях и совершенно не возражая компаниям — спать в комнате под чужое сопение и даже храп было как-то по-особенному тепло.       С Чонгуком в комнате не было тепло. Когда парень, ссылаясь на удобную кровать и диван в комнате самого старшего, приходил к нему на ночь, это не кончалось теплом. Это кончалось самой настоящей жарой, адским пеклом, в которое они спускались вместе. Кто положил этому начало — Сокджин не помнит. Да и значение оно как-то не имело. Главным были и остаются лишь тёмные глаза напротив.       — Хён, — тянет Чонгук, когда тот прикрывает за собой дверь. Парень подходит к нему со спины, протягивает руки и оглаживает пальцами широкие плечи. Сокджин знает, что стоящий напротив во много раз превосходит его по силе. Чон, по сути своей, вообще чрезмерный качок, который, уверен Джин, может приложить его одной левой. Но он всё равно поддаётся, когда мужчина упирается ему ладонью в грудь, толкая от себя дальше, уводя вглубь комнаты и, в конечном итоге, резким толчком бросая на кровать.       Когда Сокджин влезает на неё коленями, Чонгук медленно отползает назад, забираясь выше, чтобы ноги его не свисали до пола. Он сгибает одно колено, не сводя взгляда с глаз напротив, и выдыхает через рот, когда Сокджин, приближаясь, отводит это самое колено в сторону, сгибая второе и устраиваясь между ними. Он напирает своим весом, оглаживает внутреннюю сторону бёдер и надавливает на пах, вызывая протяжный стон со стороны выгнувшегося Чонгука.       — Какой ты нетерпеливый, — роняет Сокджин, склоняясь над лицом макнэ. — Мы ещё ведь толком не начали.       — Когда ты ждёшь этого целый день, тут просто грех не сдаться сразу. Не думаешь, хён? — Чонгук пытается отшутиться, но вновь заливается в стоне, когда чужая рука сжимает его член через ткань домашних штанов.       А старший лишь усмехается.       — Да. Наверное, ты прав.       Сокджин опускается ниже, проводит носом по открытой коже шее и чуть прикусывает ту. Не оставляет следов — знает, что нельзя, и от данности лишь неприятно скручивает в самом горле. Скрываться — вещь вообще дерьмовая, но он согласен хотя бы на подобное. Потому что даже без меток знает, что лежащий под ним парень принадлежит только ему. Что никто и никогда не посмеет к нему прикоснуться. Потому что он для Чонгука единственный.       Данность подтверждается каждый день: долгими взглядами, прикосновениями и словами. Объятьями, поцелуями, сексом. Чонгук привязан к Сокджину толстым канатом, десятками цепей, на которые он самолично подвесил замок, запер и выбросил к чёртовой матери ключ. А тот и не против. Как он может быть против покладистого тела в своих руках?       Тела, которое прогибается под его прикосновениями, тянется вперёд, прося, моля о новых ласках. Чонгук изгибается, подобно змее, сжимает пальцами одеяло и утыкается носом в ткань, но не перестаёт смотреть на Сокджина. Парень кусает губы, когда тот проходит поцелуями по шее и ключицам, чуть оттягивая ткань белой домашней футболки, чуть ли не скулит, когда Ким сжимает набухшие соски, надавливая на них большими пальцами, оттягивая в сторону.       — Хён, — зовёт того Чонгук, сжимая чужие бёдра своими коленями. Он готов ёрзать от долгих ласк, вскакивать и валить того под себя, чтобы добиться желаемого, но вместо этого продолжает покорно лежать на спине и ждать. — Хён, пожалуйста.       От гуковского “хён” по спине Сокджина мурашки и тяжесть внизу живота. Голова кругом идёт всякий раз, когда парень произносит его: утром, за обедом, во время репетиций или интервью. Это самое “хён” подобно команде, от которой у Джина в глотке пересыхает, а единственное, чего хочется — завалить макнэ на ближайшую поверхность и просто выебать. Чонгук знает это. Знает про реакцию, знает про то, как старший реагирует на данное отношение к себе. Не от кого-то — именно со стороны младшего. И потому-то всегда пользуется, тянет это едкое “хё-ён” при всех, улыбается так хитро и вызывающе, зная, что его за это “накажут”. Но Чонгук любит наказания. Как самый настоящий “плохой мальчик”.       Вот и сейчас этот “плохой мальчик” изгибается, просит не ласк — того, чтобы его трахнули и как можно скорее. Потому что хочется нещадно, потому что уже с неделю старший игнорировал его, отгоняя от себя, всем видом намекая на то, что парню точно ничего не светит. Загруженность, огромное количество работы. Всё это привело к тому, что теперь Чонгук лежит под Сокджином, просит взять себя, как последняя шлюха, и совсем не стыдится этого.       Сокджин возвращается к его лицу, смотрит сначала на приоткрытые губы, после — в мутные глаза. Он имитирует попытку потянуться за поцелуем, но отодвигается назад, когда Чонгук сам тянется к нему. Младший разочаровано стонет, понимая, что тот лишний раз играет с ним.       — Попроси меня, — говорит Сокджин.       — Хён, пожалуйста…       — Как ты умеешь, Гук-и.       Чонгук закусывает нижнюю губу. Его глаза немного прикрыты, он дышит тяжело и прерывисто. Джин, признаться честно, сам не лучше его — готов сорваться даже без всех этих издевательств, потому что терпеть, когда перед ним такая картина, просто банально невозможно. Но ждёт. Выдерживает.       — Хён, — чуть ли не ноет Чонгук. Он протягивает вперёд руки, кладёт ладони на широкие плечи, поддаётся чуть вперёд. Стонет, когда коленом Сокджин ему надавливает в промежность, и почти выдыхает: — Трахни меня, хён.       Своё “хён” он тянет сладко, улыбаясь, чуть щурясь, зная, что именно так ему нравится. И затем вновь разносит свой голос по стенам комнаты, разгораясь жарким пламенем от забравшейся под ткань боксёров ладони, сжавшей головку.       Сокджин надавливает большим пальцем, размазывает им выступившие капли и ведёт сжатой ладонью вниз. Чонгук под ним зарывает лицо в ткани одеяла, кусает его, чтобы не прикусить язык, и тихо стонет своё крышесносящее “хёнхёнхён”, от которого Сокджин теряет терпение с каждой прошедшей минутой. Он громко сглатывает, шумно выдыхает и к чёртовой матери плюёт — кусает открытую шею, вызывая со стороны короткий вскрик, скрывшийся в новом стоне.       Отстранившись, Джин смотрит на темнеющий след на смугловатой коже. Завтра он будет жалеть, помогать парню замазывать всё тональником, но сейчас открывшаяся ему картина лишь будоражит кровь. Потому что на Чонгуке его метка; потому что лежащий под ним парень только е г о. И это заставляет упиваться чувством собственничества.       Отрывая руку от члена, Сокджин цепляет ею края штанов и белья, оттягивает ткань, ведёт вниз, по бёдрам, намекая данными движениями Чонгуку немного приподняться. Тот выполняет просьбу, после вновь опадая на кровать и раздвигая колени лишь сильнее, бесстыдно открывая весь свой вид старшему. А тот и не против: наклоняется, вновь целует, приговаривая тихое:       — Хороший мальчик.       И это выбивает Чонгука из реальности окончательно.       Сокджин тянется выше, к прикроватной тумбочке, и цепляет пальцами приготовленные заранее тюбик лубриканта и серебристый квадрат презерватива. Он возвращается обратно, принимая положение сидя и, наконец, стягивая с себя футболку. Жара стоит невыносимая.       Лежащий Чонгук смотрит на открывшуюся картину с лёгким трепетом в груди. Он тянет руку, касается кончиками пальцев упругого пресса и облизывает губы. Хочется сменить позиции, подмять старшего под себя, оставляя на его теле кучу отметок от засосов и укусов, хочется выцеловывать каждый сантиметр его тела и, наконец, отыметь по самое нехочу, чтобы ходить после не смог нормально. Но вместо этого он покорно лежит, принимая в себя первый прохладный палец.       Сладкая истома проходит по телам обоих. У одного из-за ощущения движения внутри, у другого — от парня перед ним. Сокджин проталкивает палец дальше, до второй фаланги, двигает им внутри и наклоняется к Чонгуку ближе. В этот раз не смотрит, не дразнит — целует в приоткрытые губы, отчего Гук коротко простанывает, обнимает его за шею и зарывается пальцами в волосах. Парень широко открывает рот, просовывает язык в чужой и чуть ли не давится слюной, когда после Сокджин с силой кусает нижнюю губу.       От второго пальца, растягивающего стенки, Чонгук чуть хмурится, елозит на месте, но не отстраняется — позволяет делать с собой всё, что старшему удумается. Открывает шею для новых поцелуев, шумно выдыхает, когда Сокджин прикусывает потемневший засос, и недовольно скулит, чувствуя, как пальцы вышли из него.       — Хён, — тянет Чонгук, глядя на то, как тот стягивает с себя брюки. Чонгук громко сглатывает, приятные мурашки проходят по спине от вида стоящего члена, и он невольно краснеет, когда поднимает взгляд, встречаясь с кажущимися сейчас чёрными глазами.       Пальцы проводят по горячей коже бёдер, чуть надавливая, прихватывая и приподнимая тело парня, устраивая его ноги у себя на талии. Чонгук смотрит за его движениями заворожённо, молча, уже не скуля и просто подчиняясь, однако нетерпеливо поддаётся бёдрами вперёд, когда его касается прохладная от смазки плоть.       Сокджин входит не спеша, чувствуя, как тело под ним напрягается. Чонгук открывает рот широко, выгибает спину и тянет своё сладкое “хён”, готовый кончить только от того, что тот, наконец, в него вошёл. Парень заливается тихими, нарастающими стонами, которые он прячет в руке и смятом одеяле, а Сокджин с медленного темпа переходит в быстрый, наращивая его с каждым толчком.       Со лба стекает пот, руки нещадно впиваются в чужие бёдра. Завтра непременно останутся синяки, но сейчас Сокджин лишь наклоняется и кусает в плечо, отчего Чонгук приглушенно вскрикивает и чуть ли не закатывает глаза от переполняющих его ощущений. Ему на стенку лезть хочется, он вторит “быстрее”, тянет руки, царапает ногтями шею, плечи, лопатки — всё, до чего достаёт. Ким ругается на него, кусает ещё раз и больнее, и потом усмехается.       — Чонгук, — низко хрипит Сокджин, делая ещё один рывок вперёд. Он шумно выдыхает носом и припадает им к ключицам. — Ты, блять, как думаешь я буду оправдываться за это?       — Хах. Это моя месть, хён, — громко шепчет Чонгук, после чего закусывает губу. Ещё один толчок.       Голос Чонгука заполняет собой не только стены — всё тело Сокджина. Срывающиеся с губ стоны и хрипы буквально сводят с ума, и мужчина в который раз понимает, что ни один в мире человек не сможет заставить его испытать то, что он испытывает сейчас. Не заставит его покрываться мурашками от одного только взгляда на раскрасневшееся лицо, на прилипшие от пота к лицу пряди. Этот чёрный взгляд, искусанные губы и тяжело вздымающаяся грудь. У Чонгука не тело — идеал. Сильное, гибкое, идущее навстречу его ласкам и двигающееся в такт. Никто, уверен Сокджин, не заменит ему Чонгука. И тот, восхищённо глядя в затуманенный желанием и обожанием, разделяет его мысли.       Чонгук проводит ладонями по сильным рукам старшего, цепляется за те ногтями, а потом переводит их на свой член, с силой сжимая его и начиная водить в общий ритм движений. Это кружит голову покруче всякого алкоголя, и совсем скоро Чонгук кончает в свой кулак — именно в тот момент, когда старший оставляет на нём новую метку, уже ниже, на груди.       Вспышка наслаждения унесла с собой последние силы, и напрягшееся тело расслабляется, удовлетворённое, получившее свою дозу. Сокджин делает ещё несколько толчков, прежде чем выходит из него с протяжным вздохом. Он ещё с минуту, две, а может и все десять склоняется над младшим, смотрит куда-то перед собой, а может, и на лицо макнэ, а после возвращается в мир: почти лениво стягивает с себя презерватив, завязывает его и скидывает в общую урну — в стопку салфеток и бумаг, в которых после он и затеряется. Рыться в его мусорке, надеется мужчина, никто уж точно не будет.       Сокджин оборачивается к Чонгуку, который уже успел перевернуться на бок и теперь смотрит в щель окна, и проводит пальцами по его позвоночнику. Младший мелко вздрагивает и переворачивается, снизу вверх глядя на Кима.       — Хён, — тянет своё Чонгук, протягивая ему руку. Он берёт чужую ладонь в свою, целует её внешнюю сторону и прижимает к своей щеке. — Это ведь неправильно, да?       — Что из всего этого ты имеешь в виду? — не без улыбки спрашивает Сокджин.       — Всё. Мы с тобой. Это ведь неправильно?       Склоняясь над младшим, Сокджин целует его: сначала в лоб, потом в висок. Скула, щека, пока не доходит до губ — там он задерживается чуть дольше, а потом отодвигается чуть назад, не переставая близко нависать над чужим лицом.       И он всё так же улыбается. Только теперь совсем чуть-чуть грустно.       — Да, — честно отвечает Сокджин. — Но разве мы должны отличаться от общего мира? Где всё, как правило, неправильно.       — Кажется, ты слишком много общаешься с Намджун-хёном! — смеётся Чонгук, но заметно расслабляется. Он улыбается, тянет руку и обвивает ею чужую шею. Тянет на себя, чтобы, повалив, уткнуться в чужую шею носом.       Чонгук оставляет на ней короткий поцелуй и чувствует, как Сокджин осторожно укрывает их каким-то покрывалом.       — Немного полежим, хорошо? — говорит Чонгук, прижимаясь плотнее. И, прикрывая глаза, на выдохе говорит: — Не хочу, чтобы завтра наступало.       И ничего, кроме как кивнуть, Сокджин не может. Потому что разделяет его мнение.       Ведь они неправильные. В этом неправильном мире.       В этой комнате.       Но сейчас это не важно.       Сейчас, кажется, вообще ничто не важно.