Будешь жить

Зверь очнулся и первым делом почти инстинктивно попытался бросить себя вперёд. И не смог пошевелиться. Это было странно. Зверь привык, что сросшееся месиво тел всегда покорно его слушалось и направлялось туда, куда ему хотелось. Однако в этот раз что-то явно было не на месте. Возможно, виною странному непослушанию конечностей были едва мерцающие во мраке цепи, которые приковывали Зверя к одному из эдельвудских деревьев и явно отличались необычными свойствами. Простое железо хозяин леса ломал без усилий. Это – это даже не гнулось. Понимая, что ничего не получится, Зверь всё равно попробовал ещё несколько раз. Цепи жглись – и это ему не нравилось. От них за милю несло светом, а его, как известно, создания ночи не любят. Где-то на пятый сильный, но бесполезный рывок Лесник сжалился и вышел из сумрака. Впрочем, неизвестно, было ли это актом милосердия – в руке он держал зажжённую лучину. Это, однако, уравновешивалось зажатым в другой фонарём. Присутствие души тоже, как и прямой свет, было болезненным, но вместе с тем - до странного сладостным. Не удержавшись, почти по инерции, почти страдая от силы притяжения, Зверь качнулся в цепях ещё раз. Лесник насмешливо оскалился. - Что, не выходит выбраться? Будь на месте Зверя человек, он бы испугался выражения лица своего собрата. Чудовищу было совершенно всё равно. Оно помнило, как на время ослепло и онемело – да, устроенный Лесником на развалинах старой мельницы пожар, слишком большой приток света, логично, смело и притом весьма умно. Ловушка была выстроена идеально, так что пленить хозяина леса не составило труда. Однако дальше всё резко переставало быть понятным. - Из чего сделаны эти цепи? – слабость ещё немного давала о себе знать. Голос был неровным, дёрганным. Лесник поморщился, однако тут же с торжеством хрустнул костяшками пальцев. - Слышал скандинавскую легенду об огромном скованном волке? – Зверь, смутно помнящий даже значение слова «легенда», продолжал пялиться на человека огромными, ничего не выражающими глазами. По их краям, будто подтёки нефти, уже распространялась радужная плёнка, яснее слов говорящая о злости чудища. Впрочем, человек был пьян, безумен и поэтому бесстрашен. Он вовсе и не нуждался в ответе. – А знал, что часть не пригодившейся тогда цепи была спрятана в твоём лесу до востребования? – что-то истерическое перекосило озарённое огнём лицо. – А я – узнал. Это было нелегко, но я раздобыл её. Я сразился с монстрами и получил возможность пленить главного из них. Ну скажи, чем я не герой древнего эпоса? - Отпусти меня, - подал голос Зверь. Ему было наплевать на разглагольствования человека. Цепи жгли его тьму, сушили сучья и голую кожу, онемевшую от мороза. С каждым мигом становилось всё больней. Нужно было найти выход – и забрать фонарь с душой у ставшего ненадёжным человека. Желательно, уничтожив его при этом. Зверь принюхался. От Лесника больше не пахло тщательно лелеемым отчаянием и слезами. Он полностью обезумел. - Ни за что, - в отсветах пламени блеснула слюна на приоткрытых губах. – Я не для того потратил на поиски способов тебя победить все эти годы. Сейчас я сделаю с тобой самое страшное, что только смог придумать. Приготовься к боли. В котомке, которую человек принёс с собой, таились всевозможные загадочные вещи. Зверь не особо разбирался в людских предметах, но инстинктивно чувствовал исходящую от них угрозу и потому пуще прежнего забился в цепях. Клятый материал не поддавался. Зато было видно, как Лесника перекосило от попыток не смеяться так истерически. Видимо, крохи разума у него всё же оставались. Но отчаяния не было. Стало быть, не было ни единого шанса снова подчинить его. Зверю не оставалось ничего, кроме как наблюдать, как человек, воткнув глубоко в снег факел, чертит вокруг него на земле нечто вроде круга, расставляет свечи, окропляет углы жидкостью из бутылки. По-настоящему неприятно стало лишь тогда, когда Лесник снова взял в руки фонарь с душой. Что-то нехорошее чувствовалось в его раньше ласковых, а в недавнее время полных отвращения прикосновениях. Странная решимость окутала жалкую, пропащую душу. Если бы Зверь мог бояться, он бы испугался в этот миг. Лесник прихватил с собой ещё несколько вещиц, в числе которых определённо была бутылка с пресловутой жидкостью, и подошёл к пойманному им чудовищу на расстояние шага. Биться в цепях было бы уже унизительно. Зверь молчал, и лишь глаза его пульсировали жемчужным переливом цветов. Он был недоволен. Он хотел понять, что происходит, но никак не мог. До этого люди обычно просто пытались его убить, и ни один – таким странным образом. - Это – святая вода, - довольно пояснил Лесник, заметив пустой взгляд пленника. Капли, попавшие на шерсть и кожу Зверя, жглись. – Я украл её в школе при церкви, - другая бутыль была поменьше, и из неё пахло как-то не так. – А это – спирт. Я боюсь, что это может убить тебя, но другого пути не знаю. В вашей глуши сложно раздобыть книги по экзорцизму. Зверь был Зверем. Он не знал причинно-следственной связи между спиртом и факелом. Но ему пришлось узнать. Пока он корчился в огне от немыслимой боли, где-то над ним, в вышине, Лесник в последний раз прижал к груди фонарь – и распахнул дверцу. Что-то сверкающее и смеющееся вырвалось оттуда и попыталось полететь, но довольно неуклюже шлёпнулось прямо в пламя, пожирающее сплетение человеческих тел. Зверь закричал. И издох. Иван горел. Лесник, кажется, понявший, что эксперимент удался, спешно бросился закидывать пылающего обнажённого парня снегом. Это было даже ещё больнее. Темнота, пар, иссушающая боль и – где-то в вышине, время от времени – закопчённое лицо человека, безумное и беспокойное. Неудивительно, что организм не выдержал подобных перегрузок и отключился. * Иван очнулся всё там же, на снегу, вернее – на проталине, оставшейся от пожарища. Пахло гарью – и горелой плотью. Его собственной. Рядом на голой земле сидел чёрный от дыма и копоти человек. В руках он беспомощно сжимал пустой фонарь, а истощённое лицо было перекошено. Сложно было сказать, от чего именно, - эмоции на нём сплелись воедино. Кажется, Леснику было больно. Но в то же время он испытывал глубочайшее облегчение. А ещё – он бережно сжимал покрытую тяжёлыми ожогами ладонь. И отпустил её, наткнувшись на мутный аметистовый взгляд. Заботливо влил в пересохшее горло бывшего Зверя заранее приготовленную воду. - Сейчас тебе больно, но ты ещё пока не утратил сверхъестественных способностей к регенерации. Многое уже исцелилось, даже шрамы исчезнут через несколько часов. Ты в безопасности. Лесник уверял и проповедовал, но у его ноги лежал топор, а обожжённые пальцы дрожали. Иван не мог довериться этому человеку. Да и, собственно, никому в мире. И уж точно никому в этом проклятом лесу. Двигаться было тяжело, оставалось лежать и смотреть на медленно падающий с серого, будто каменного, неба снег. Боли не было. Но только физической. Потому что Иван помнил всё. Если бы вдавливающая его в землю тяжесть была материальной, он бы уже лежал в глубокой яме. Холода не было. Не было боли. Зато было отчаяние – всё, поглощённое за долгие и долгие годы. В первые же минуты после возвращения ясного сознания Иван возненавидел себя. Это было такое чувство… о нём никогда бы не получилось сказать вслух. Хотелось раскрошить себя на молекулы. Нет, нет, на что-то ещё меньшее. Чтобы никаких следов существования. Чтобы очистить мир от этого чёрного пятна. - Скажи что-нибудь, - деловое лицо Лесника нависло над ним, закрывая небо. – Скажи, что всё это было не зря. И тогда Иван заплакал. И небо, небо плакало вместе с ним. С трудом и болью. - Зачем ты не убил меня? – шёпот едва слетал с искривившихся в муке губ. Если бы мог, кричал бы, но сил хватало только едва-едва – на дыхание. Говорил Иван уже на чистых эмоциях. – Почему ты оставил мне жизнь после всего этого? Неужели у тебя не хватило ненависти меня прикончить и завершить эту ужасную историю? Это было бы куда проще. Мрачное лицо Лесника прояснилось и налилось едким торжеством. Кажется, ему были заданы вопросы, на которые он мечтал ответить годами. - Вот именно, - грязные, обожжённые пальцы погладили розоватую ещё, нежную щёку. – А я не хотел, как проще. Я хотел, чтобы ты мучился, чтобы ты жил – и помнил обо всём, что ты сделал с людьми, которые попадали в этот лес. Я хотел, чтобы ты утонул в отчаянии. А знаешь, чего я хочу ещё больше? – глаза Лесника маниакально блеснули, и Ивана впервые за очень и очень долгое время пробрало до мурашек. – Я хочу спасти тебя. - Убей меня сейчас, и я буду счастлив! По крайней мере, голос к Ивану вернулся. Он был непривычно слаб. Лесник неожиданно обмяк, прислонившись к спиною к обгорелому стволу, оставшемуся от эдельвудского дерева. Было похоже на то, что силы внезапно покинули уставшее тело. Может быть, Лесник и выглядел лучше, чем его собеседник, но он был явно так же надломлен и до сих пор устремлялся вперёд только благодаря усилию воли и напряжению всех душевных сил. - Я давно знал, что в фонаре не Альфред, - хрипнул голос. – Тебе было бы невыгодно помогать мне. Ты только притворялся добрым, разумеется, старинный мотив всех детских сказок. Тем не менее, я поддерживал чью-то жизнь маслом деревьев. Там, за стеклом, кто-то был – кто-то, кто смеялся и бегал по траве, кто-то живой и явно невинный. Не так сложно было довести умозаключение до того, чтобы понять, что этим кем-то был… ты. И тогда я перестал злиться и скрипеть зубами от ненависти и бессилия. Или, по крайней мере, стал уделять этому меньше времени. И я прислушался. Короткий вздох. Глоток воды из помятого котелка. Продолжение под неотрывным взглядом непрерывно слезящихся глаз. - Было сложно поверить, что ты действительно когда-то был таким. Но это казалось мне лучше пустых надежд. Сначала я просто наблюдал и пытался ощутить, потом – начал говорить. Я не знал ничего о ребёнке за стеклом. Мне был знаком только монстр за дверью. Но мне необходимо было во что-то верить. А потом ты ответил. И тогда я понял, что больше никогда не успокоюсь – но больше никогда и не буду один. Лесник вздохнул. Вдохновение исчезло из его голоса. Ему явно было неуютно видеть лишь чужие слёзы. - Ты приходил ко мне во снах. Ты это помнишь? – безнадёжно уточнил он. - Смутно, - был вынужден признать Иван. Но даже это размытое слово неожиданно вдохновило Лесника. Порывшись в сумочке, он извлёк оттуда плед и одним умелым движением укрыл собеседника. Грубая шерсть натирала ожоги при движении, но двигаться не особо-то и хотелось. Ивану не было даже холодно на голой земле. Он думал о голосе, который до этих пор казался ему лишь сном. О тёплом, любимом голосе, который было не узнать в лихорадочном кашле и хриплом лае. И всё же… Розовая от ожогов ладонь дёрнулась и накрыла чёрную от копоти. - Продолжай. - Особо нечего, - Лесник рвано, слегка смущённо пожал плечами. – Лесные ведьмы дали мне несколько смутных подсказок, до остального сам дошёл. Боялся, что не сработает, но получилось неплохо. Я много лет на это потратил, - процедил Лесник с неожиданной злостью, - а ты хочешь, чтобы я тебя убил. У тебя ничего не выйдет. Ты мой. Я никуда, никуда тебя не отпущу, ты должен мне за все эти годы, ты… - Что ты хочешь от меня? У меня ничего нет. Отчаяние оглушало. Ивану тоже хотелось кричать. Жаль было, что голос не слушался. Однако возможность отвлечься, переключиться, поспорить дорогого стоила. Боль становилась от этого немного меньше. Было легче дышать, слушать и отвечать, смотреть на серый, безрадостный лес в дымке ранних сумерек и забывать обо всём, что было сделано, о причинах, по которым это место стало именно таким. - Я хочу… - Лесник помедлил, подсаживаясь ближе. В его глазах было безумие. И надежда. – Тебя. Тебя – и только. Это и поцелуем-то не было: Зверь за столько лет разучился целоваться, у Лесника тоже было маловато практики. Просто соприкосновение губ. Жалкое последствие стокгольмского синдрома. Но пока они на двоих делали один вздох, Иван почувствовал кое-что неожиданное – душа в его груди, такая тяжёлая, такая мгновенно состарившаяся, всеми силами тянулась к человеку, который заботился о ней так бережно и ласкал её так часто. Это тоже было больно. Больно – и сладко. - Твой смех, - задыхался лесник, в неожиданной слабости силясь ближе прижаться к Ивану, всё ещё чувствующему боль от ожогов, но от прикосновений – куда большее наслаждение. – Твой голос. Твои прикосновения. Твои нелепые шутки, неоправданную жестокость, частые обиды. Мне нужен ты, - и, с неожиданной строгостью, почти злостью, интонацией встряхивая за грудки: - Будешь жить? И настал рассвет – яркий, как рождение сверхновой, первый настоящий за много лет. И растерянная улыбка тронула бледные губы, коснулась покрытых солёными дорожками щёк. В глазах не было пустоты и нефти. В душе были страх и отчаяние, и Иван, подросток шестнадцати лет родом откуда-то из позднего Средневековья, с отчаянием жался головой к чужому плечу. Что он мог сказать? Он, у которого здесь ничего не осталось. Даже отчаяния. Только, разве что, умирающая последней, больная, изломанная, сумасшедшая надежда. - Буду. Но только с тобой, Артур.