Мягче

Вид с колокольни просто одуряющий. Артур вцепляется крепче в ржавые перила и совсем не жалеет, что сюда залез. Ему не жаль сбитых костяшек и пошедшей пятнами от мороза незащищённой кожи; жаль только, что не может длиться вечно пронзительное мгновение, когда ветер продувает насквозь, до последней косточки, не оставляя в неожиданно полом теле места для лишних мыслей. Здесь, наверху, спокойнее и тише. Шумно, как на палубе рассекающего волны корабля. Одежда, будто парус, натягивается на ветру и рвётся куда-то, словно бы силясь увести своего хозяина прочь от дурных мыслей – вбок и вниз, простой рецепт. Кёркленд не обращает на взбунтовавшиеся предметы гардероба никакого внимания, впрочем. Невозможно отвести слезящийся взгляд от лежащих далеко внизу огней. Нет совершенно никакого повода представлять себе недоумевающие глаза беспомощной, иссушенной женщины, уводимой под руки молчаливыми констеблями. Только грохот в голове, рвущийся с губ, но заглушённый ветром крик и качка перед глазами от выпитого вина. Практически идиллия. Артур знает, что Иван где-то рядом. Может, по ту сторону площадки, за стенами. Прислушивается, силясь уловить каждую нотку дыхания. Это осознание тоже пьянит. Брагинскому даже не надо выходить на свет, становиться видимым, чтобы вызывать в душе Кёркленда этот неудержимый, ревущий и от сохранения в тайне ещё более сладкий восторг. И – ненависть. К маскировке присутствия и чувств, к невозмутимости, свойственной в такой степени разве только теням. К самому Ивану испытывать её куда сложнее, как бы иногда ни хотелось. Артур смеётся, раскачивая поручень; нити паутины, свисающие со шпиля, кажутся корабельными канатами; смех, подгоняемый страхом отчаянно старающегося проясниться сознания, становится только громче и неистовей. Кажется, каждый в городе может его слышать, но нет – иллюзия, ветер скроет следы преступления, город не выдаст слабостей одного из своих любимейших гадов. Подняв паруса, Кёркленд уплывёт, управляя целым Лондоном, будто кораблём, прямо в завтрашний день. Поистине, подлость пьянит. Не меньше, чем вино и любовь. - Это всё для тебя! – заливается Артур соловьём, едва ли не падая, а может, нарочно мечтая свалиться вниз, чтобы его пришлось собирать по кусочкам и – как-то случайно – не осталось ни одной тайной мысли. Ветер заглушает слова, но Иван слышит – не может не слышать. Он в презрительно глядящих звёздах, он в холодном ветре, то ли целующем, то ли режущем щёки, он в груди – о, в груди Кёркленда его так много, что не вычистить ни одной операцией, безупречная область гнили и ржавчины, не поддающаяся лечению и ремонту. - Хочешь считать меня дрянью? – щедро предлагает Артур ветру. Он пьян и потому благороден до ужаса. – Хочешь? – что-то, очень похожее на нежность, проскальзывает в этом тоне. Так он мог бы шептать на ухо Ивану, склоняясь над ним во время одной из их общих бессонных ночей. – Считай, - Кёркленд, размахивая руками, забывает держаться, но сегодня ему в спину дует попутный ветер, а точнее, наоборот, сейчас он бережно подхватывает и подталкивает в грудь, помогая сохранить равновесие. Артур даже не замечает. Он пьян. Он торжествует. Он ждёт, с некой толикой недоверия и независимым, гордым выражением лица ждёт шагов за своей спиной. Выговора или ласкового взгляда. Вечной лотереи, в которой поцелуй чередуется с ударом. И пусть вероятность всего пятьдесят процентов – кто не рискует, тот не… Впрочем, Артур Кёркленд знает всё о риске. Ему не нужны поводы. Не нужны проценты и долгие рассуждения, ах, только не сейчас. Их слишком много в его повседневной жизни. Ветер барабанит в барабанные перепонки. И пусть падать – лишь бы вместе. На губах Артура коченеет улыбка, пальцы скрючиваются на поручне. - Если будешь моим, - рассыпает горохом звёзд пустые клятвы, мечет алмазным бисером, - заброшу дворцовые интриги, уеду с тобой в глушь и буду разводить гигантских крабов. Или отправимся в экспедицию по замшелым гробницам? Что бы ты хотел мне приказать, зная, что я не исполню и вообще всё забуду с утра? Великим слабости позволительны – ветер понятливо срывает черепицу с крыш, заглушая слова. Лижет щёки кинжалом языка, преданно заглядывает в глаза, играя бурную и шипучую, как шампанское, мелодию на клавишах ресниц. Но и его насмешливые, льдистые прикосновения – мягче любого, которое дарит Кёркленду его несоразмерно высокая тень, у которой аметисты вместо глаз и шарф всегда на шее. Нельзя не признать, меж тем, что именно такой слабости, такой боли Артур единственной и готов жаждать, молить, алкать. Пусть тайно. Пусть вслух – только пока пьян вином и успехом. - Я хочу положить к твоим ногам весь мир, - развязно рычит он, задирая голову к небу. – Но чего же, чего, чёрт возьми, от меня хочешь ты? И пьёт ветер, холодный, злой, ключевой, мягкий по-зимнему, ласкающий мороз, так напоминающий прикосновения любимых пальцев, зажимающих рот, чтобы не стонал так громко, толкаясь глубже. И потоки воздуха доносят послание к самым ногам сидящего всего пролётом выше адресата. Адресата, который сухо сглатывает и прячет слова в карман. Даже не как повод для компромата – как украшение для прикроватной тумбочки. Ещё одна победа в длинном списке. Ещё одна стрела из тех, которыми Кёркленд без разбора и иногда без ведома изрешетил чужую грудную клетку. Мягко и вкрадчиво, как разговоры о погоде в больших гостиных. При всей холодности и потайных копьях, мягче, нежнее и зыбучее, чем их любовь, кажется, не изобрели в этом мире ещё вещества. Даже если, уснув в ней, можно замёрзнуть насмерть (или, напротив, сгореть до кучки шелковистого на пальцах пепла), кто сказал, что это того не стоит? Иван Брагинский вздыхает, поправляет тени на плечах и бегло спускается по ступенькам. Колокол звонит над головами святых и прокаженных.