Кадры

Юри Кацуки раздражает его настолько сильно, что словами такие эмоции не описываются. Жан-Жак Леруа, мать его, и тот умудряется меньше раздражать его своими тупыми шутками про леди. Виктор Никифоров, ебись он конём, стал раздражать меньше своего чёртового ученика. Нет, Юри может ему нравится. Он может быть прекрасным другом и очень хорошим собеседником. Он может успокоить и подбодрить за пару минут. Ему это настолько влёгкую даётся, что-то, что они встречаются, самого Юру не удивляет от слова вообще. Мир думал, что Юри будет с Виктором. Но Юри испуганно сказал: «Нет» и влюбился в другого русского фигуриста. Юри Кацуки раздражает его конкретно сейчас, когда говорит, что в пятнадцать лет — незаконно, Юрио-кун, так что давай закроем тему. Когда мягко усмехается, что Юрио ниже него, хотя в Японии низкий рост — почти традиция. Когда слегка улыбается на прищуренные глаза и угрозу. Кацуки по привычке сидит на полу и держит в нелепых руках какую-то японскую книжку, которую он притащил из Хасецу. Как будто здесь ничего купить не мог. Юра смеривает японца взглядом. Заходит в комнату и уверенно подходит ближе, вдруг опускаясь вниз. — В положении лёжа, — Юра подаётся вперёд и скептично толкает его в плечо, — рост и возраст, — ставит руки по бокам на ворсистый ковёр и склоняется ближе, — не играют роли, — в карих глазах удивление и ступор. Юра довольно смакует эту эмоцию, но чувствует, как сам краснеет щеками, — понял, кацудон? — его голос, тихий и злобный, выбивает Кацуки из колеи. Тот быстро-быстро моргает и тихо выдыхает, поражённый. Юра смотрит прямо ему в глаза, серьёзным и колючим взглядом. Ядовито-зелёный цвет плещется сдерживаемым раздражением и силой, и Юри впервые чувствует себя слабым… перед Юрой, да. Перед тем самым ангелочком, что откатывал то самое чистое и невинное агапэ. Этот ангелочек сейчас смотрит на него как тигр на жертву и явно планирует что-то из ряда вона выходящее. — Юрио… — единственное, что может прошептать Юри. Он даже понять не может, нравится ему это или нет. Юра красивый, когда вот так склоняется. Кончики светлых волос слегка щекочут его щёки. И от него буквально веет непонятной силой. Кацуки чувствует, что он хочет подчинится, несмотря на то, как он расценивал Юру до этого. Скорее как котёнка, который на всех шипит. Но конкретно сейчас… Он видит перед собой изголодавшегося тигра. И он может это понять, в пятнадцать был не лучше. — Ещё что-нибудь вякнешь про мой рост и возраст, и я тебе рожу коньком перееду, свинка, — тихо шипит Юра, презрительно щурясь. Успокоить странную злобу не получается. Кацуки смотрит снизу вверх как загнанный кролик, и это скорее вызывает отторжение, — чё ты такая тряпка, а? Оттолкнуть меня не можешь, серьёзно?! — Юри бесит. Бесит, бесит, бесит. Чего он такой мягкий и податливый? Словно масло, настоявшееся в тепле. Хоть по стенке мажь, — ответь что-нибудь, блять! — почти кричит Юра в лицо и вдруг тихонько дёргается. Сглатывает. Даже Виктор до сих пор не смог понять, как Кацуки научился так резко переключать свои режимы. Из обычного в эрос и эроса в обычный. Магия, блять! Как его взгляд внезапно становится то ли решительным, то ли просто уже не таким трусливым Юра не осознает. После какой фразы это произошло?! Что стало переключателем?! Плисецкий не знает, но потом обязательно выяснит. Ведь состязаться за место сверху он собирается именно с таким Юри. Смотрящим жгуче-решительно и даже немного сексуально. А Юри тряпка едва ли способен на это. Юра ещё немного смотрит, но только уловив короткое движение снизу, перехватывает Кацуки, ладонями давя на предплечья. — Далеко пошёл? — Плисецкий хмыкает и бесцеремонно впивается в чужие губы. Мягкие и тёплые, но не такие податливые, какие Юра ожидал встретить. Кацуки моментально перехватывает инициативу. Руки ему для этого не нужны. Подаётся вперёд и мелко кусается, усеивая тонкую кожу укусами. Обветренные и раздражённые холодом губы Плисецкого моментально наливаются вишней, под стать щекам. Мнимая борьба продолжается ещё долго, пока Юра не разрывает её. Пока, продолжая с нажимом держать руки, не ведёт ниже, кусая за шею, за ключицу. Юра совершенно неопытен в таких делах. Но костёр уже распалён и Кацуки лишь разжигает его собой, дёргаясь от каждого жеста и громко, надрывно дыша. Он ничего не говорит, лишь источает жар и будоражащие звуки и кусает уже собственные губы. Упорно старается не смотреть вниз, где разворачивается, наверное, самая жаркая картина из всех, которые можно представить. Всё только начинается.