la douleur exquise

"Держи меня за руку, только, пожалуйста, крепко держи меня, я не пожалуюсь"

Держать и не сметь отпускать, слышишь, Дим? Я сдохну без твоей руки. «Сердце в плену не способно на шалости, если не хочешь потери — молчи» Молчи, блять. Поля, перестань унижаться. Перестань умолять. Перестань объясняться. Перестань, перестань, перестань. Молчи, пожалуйста.

«Я путь свой сама устелила пожарами, ядом, отчаяньем, страхами, ранами, кровью без крови, ожогами шалыми. Не отпускай мою руку, держи»

Держи, Дим, умоляю. Я не вывожу эту жизнь. Я испортила все, что можно; накосячила везде, где можно; проебала все, что можно. Я — ничто. Изувеченная, несчастная, отравленная собственным ядом. «Никаких новостей. Нас берут на испуг. Нас измором берут. Никаких новостей. Бьет под дых тишина» Видишь, Поль? Ты сама виновата. Теперь хоть закричись до потери голоса, хоть костяшки пальцев разбей в своих ничтожных попытках сломать эту невидимую стену, хоть сдохни под этой дверью безразличия. Ты одинока. Окружающие — иллюзия. Ты не нужна никому. Кричишь, а в ответ — тишина. Даже эха нет. Как и смысла в твоем существовании.

«Не дождутся весны и рискнут на авось, и вернутся домой»

Вернись, пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Рискни, приди ко мне, не жди ничего. Я впущу. Обогрею и спрячу. Точнее — обогреешь. Меня. Я уже не способна. Я скорее убью. Ядом. Вернись, прошу. Домой, Дим. Вернись? Пожалуйста. «Я все ночи к тебе прижимаюсь щекой» Прижималась, Поль. «-лась», окей? Хотя кому сейчас интересно твое мнение? Мерзко до горечи во рту. Или слезы?

«Южный шанс упустил, и ему никогда не обняться с тобой»

Дим, пожалуйста. Давай обнимемся. Хоть раз. Последний. Прошу. Обниму в последний раз и исчезну навсегда. Не веришь? Ты не дурак, я знаю. Но так хочется…

***

Распахнув глаза, резко сажусь на кровати. Дышать тяжело, по спине неприятное тепло. Ладошками стираю с щек ощущение твоих прикосновений. Откуда оно только взялось? Тебя не то что сейчас нет рядом, тебя нет рядом давно, да и в очередном кошмаре про тебя — высшая степень абсурда! — тебя самого не было, как, собственно говоря, всегда. Изнутри что-то внаглую меня поедает. Неприятное тепло никуда не исчезает и появляется дикое желание умыться ледяной водой. Бесшумно выскальзываю из комнаты и, оказавшись в ванной, открываю кран. Облокотившись на раковину, смотрю в зеркало. Картинка, увиденная мной в отражении, не удивляет. Совершенно обычная я. Длинные, немного волнистые волосы, круглое личико, аккуратные брови, пустые, но яркие, чуть ли не светящиеся, словно у змеи, глаза, пухлые губы. Единственный диссонанс — щеки. Кажется, что они горят, а на деле — почти прозрачные. Что же ты делаешь со мной, Дим? Зачем? Которую ночь подряд… Еще немного, и я обращусь в клинику, где мне поставят какой-нибудь пугающий диагноз, вроде шизофрении или раздвоения личности. Которую ночь я спорю сама с собой? Во мне борются две Поли — первая шепчет приторно-мерзко, растягивая слова. Она указывает мне на мою никчемность и незначительность, делая это ловко и уверенно. Она всегда говорит правду. Вторая кричит, срывая голос, — боится быть неуслышанной. Она готова ползать на коленях и умолять. Умолять меня переступить через гордость, прийти, встать перед твоей дверью, долбить в неё кулаками до тех пор, пока она не слетит с петель, и кричать во весь голос это раздирающее горло «извини». Какая из них настоящая? Кто из них — я? Кто из них должен одержать победу и задушить вторую? Кто? И когда? Скажите, умоляю! Я устала. Я устала просыпаться каждую ночь оттого, что эти двое кричат друг на друга во весь голос, царапая мое горло и пробуждая сознание. Я устала просыпаться оттого, что чувствую твои ладони на своих щеках, а на деле это лишь жар — обычная температура, давление, что там еще может быть? Да какая к черту разница! Я устала просыпаться оттого, что внутри невъебенно больно, словно кто-то пытается вылезти наружу — уж и вылез бы, может, спать бы стало проще. Я устала просыпаться оттого, что горло саднит от слез. Я устала просыпаться оттого, что сердце бьется через раз. Я устала просыпаться оттого, что по телу — крупная дрожь. Я у с т а л а п р о с ы п а т ь с я. Если одна из них умрет — может быть, тогда мне станет лучше. Может быть, тогда я сделаю хоть что-нибудь. И пока одна продолжает нашептывать: «ты — сука, и ты ему не нужна, не смей приближаться к нему! не смей! не смей!», а вторая кричит сорванным голосом: «собирайся и поезжай; каждый имеет право на второй шанс!», я сижу на ледяном кафеле, до отметин на ладонях сжимаю кулаки и борюсь за каждый вдох. И снова, снова, снова перебивающие друг друга «не смей» и «поезжай». Уже которую ночь! Пятую? Или сколько там дней прошло с того момента, как Янино «Поль, надо его спасать, ему херово, и ты не представляешь насколько» разгромило мое сознание, мое сердце, меня саму. Мои вопросы оставались без ответов. Я перечитывала сообщение десятки и десятки раз, пытаясь между строк увидеть хоть какую-нибудь подсказку. Херово? Почему? Причем здесь я? Как я могу помочь? И нужно ли вообще? При нашей последней встрече я поступила как последняя сука, и вряд ли он захочет видеть меня. Я испортила человеку Новый год. Да чего уж там, я испортила человеку всю жизнь! Я самая мерзкая девушка на свете. Я ненавижу себя. Не-на-ви-жу. Наверное, та, первая, змеиная Поля права. Я не имею права дышать с ним одним воздухом. Я не имею права существовать с ним на одной планете. И уж тем более, я не имею права приезжать к нему.

***

Усиленный динамиками голос сообщил, что сегодняшний съемочный день подошел к концу, собственно, как и шестой сезон «Голоса». Все — от уставшей за длинный день массовки до обрадованного рейтингами начальства — находились в возбужденном, приподнятом настроении. Еще бы — отгремел финал самого масштабного вокального проекта страны, через несколько дней Новый год, кругом царит атмосфера тепла и любви! Красота, одним словом. Все настолько оживлены, что, к счастью для меня, никто не замечает, как я, избегая камер и знакомых, выскальзываю в полутемный коридор. Как только дверь за мной закрывается, я словно погружаюсь в воду — никаких громких звуков, криков радости, улыбающихся лиц. Ни-че-го. Только пустой коридор с давящими стенами. Добравшись до гримерки, распахиваю окно и вздрагиваю от захлопнувшейся из-за сквозняка двери. Горящие щеки остужает холодный декабрьский ветер, пробирающийся под кожу и пронизывающий костный мозг. Простужусь — плевать. Я зажмуриваю глаза, пытаясь сосредоточиться на собственных мыслях, а точнее — на одной. Но ничего не выходит. Я не могу дать себе ответ на вопрос, кто и по какой причине пожирает меня изнутри. Этот «кто-то» словно обволакивает и сжимает все органы, не давая им функционировать в нормальном режиме. В голове в унисон с сердечным ритмом стучит одно-единственное слово — «конец». В попытках успокоиться и понять, что же со мной происходит, не заметила, как открылась дверь, но тихое, но такое меткое «Поль» мгновенно выдернуло из всех мыслей. Горло превратилось в наждачную бумагу, а лицо, несмотря на открытое окно, словно горячим воском залили. — Поль, заболеешь, — подходя ближе и закрывая окно, немного охрипшим голосом произнес виновник (наконец-то я поняла, в чем проблема моего неспокойсвтвия – лучше бы не понимала, ей-богу) моей внутренней войны. В сердце вонзился кинжал. — Мне жарко, — постаравшись поднять уголки губ, я развернулась и, облокотившись на подоконник, скрестила руки на груди. — Что-то случилось? — Почему ты убежала? — пронзительные карие глаза повернули вонзенное в сердце оружие на сто восемьдесят, причиняя еще больше боли. «От тебя» — чуть не вырывается у меня, но, вовремя спохватившись, закусываю губу и говорю, пожимая плечами: — Устала. — Я тоже устал, но попрощаться-то можно было со всеми? Поль! Последний съемочный день.       Глаза горят так, что приходится опустить взгляд. — Объясни уже наконец, что случилось? — устало требуешь ты, подходя ближе и касаясь моего запястья. Кожа в этом месте полыхает огнем. — Поль? — ты поднимаешь большим пальцем мой подбородок, а я старательно опускаю взгляд, мысленно умоляя тебя отпустить. — Почему ты молчишь? Поль… И тут я поднимаю глаза. Взгляды встречаются. Комок внутри распутывается, и все мысли формулируются в двух словах: — Поцелуй меня. В твоих глазах — недоумение и… тепло? Внутри все горит, но я не отвожу взгляда. Знаю — не поцелуешь. Поэтому и смотрю, пытаясь зафиксировать каждую клеточку твоего лица на сетчатке, чтобы отложить в раздел памяти под названием «прошлое». Теперь все мысли складываются в паззл. Понимаю, что не разделяю общей радости, потому что для меня это иной финал — личный. Последние четыре месяца мы снова играли в эту игру «друзья-коллеги». Заигрались, пора заканчивать. Последние несколько минут мы стоим вот так вот, лицом к лицу, и дышим одним воздухом, затем — я попрощаюсь, схвачу заранее собранную сумку и умчусь. Из гримерки. Из телецентра. Из твоей жизни. И всем станет проще. И тут ты целуешь. Я чувствую тепло, разливающееся по моим венам, точно так же, как чувствую твои искусанные губы. Можно я умру сейчас, пожалуйста? Чтобы закончить свою жизнь на этой ноте. Чтобы никогда не наступила следующая секунда. Но следующая секунда наступает. Доля секунды — и оглушительное «ты че, охуел?». Рывок — и я больше не чувствую тебя рядом. Фокусирование взгляда. Глухой звук удара о стену. Страх, затмевающий сознание. Первая реакция — броситься и зацеловать кровоточащую губу, прижать к себе, защитить. Вторая реакция — убить, исцарапать лицо. На не работает ни то, ни другое, на деле работает страх. Страх, который парализует. И все, на что меня хватает, — хриплое «Вань, прекрати!» Сжимающие мою шею руки. Нехватка кислорода. Беззвучное «потрудись объясниться». Страх. Желание защититься. Защита. Защита. Защита! «Я не виновата, он сам полез!» — как способ. Застилающие глаза слезы. «Дома разберемся». Кровоточащая рана под бровью. Ошарашенные, наполненные нечеловеческой болью шоколадные глаза — последнее, что я вижу, прежде чем оказываюсь в коридоре.

***

Две таблетки. Выщелкнуть, положить в рот, запить водой — отработанный механизм, благодаря которому я до сих пор жива. Ноздри щекочет аромат букета, преподнесенного вчера со словами «С 8 марта, моя самая любимая женщина!». Звуки капающей из крана воды разделяют время на равные промежутки. После принятых таблеток голоса внутри не замолкают, но становятся значительно тише. Теперь они лишь лениво и безразлично повторяют свои «не смей, тварь» и «поезжай». Дыхание восстановилось. Через некоторое время тишина в комнате становится невыносимой, а на виски словно кто-то давит. Понимаю, что уже не засну и, чтобы отвлечься, захожу в инстаграм. Подборка видео в рекомендованных удивительно дурацкая — несмешные вайны, рецепты приготовления блюд, сотни поздравлений с праздником и фотографий цветов. Но делать нечего — полное ощущение того, что если я сейчас заблокирую телефон, мысли снова полезут из всех темных углов, и наутро муж найдет меня истерзанную и обессиленную. На автомате пролистываю видео одно за другим, и тут — раз, очередное движение пальцем по экрану снизу вверх — и по всему телу проносится электрический разряд. «…и пропадает в миллионах навек когда-то самый дорогой человек…» И одновременно «поезжай» сорванным тихими голосом Поли-номер-два изнутри. Даже не пытаясь двигаться тише, несусь в ванную, наспех натягиваю оставленные с вечера на стиральной машинке джинсы и бордовый вязаный свитер, в котором накануне отмечала праздник с девочками, хватаю с трюмо ключи от машины, засовываю босые ноги в полуботинки и вылетаю из квартиры, обделив своим вниманием верхнюю одежду Минута — и я уже мчусь по ночной улице, игнорируя красные сигналы светофоров. Куда? Я не знаю. Может быть, он уже переехал. На панели — 3:47. Даже если не переехал — спит. Неважно. «Сука, остановись, — снова приторное, змеиное, Полино-номер-один. — Он забыл тебя уже, не попадайся ему на глаза! Дай человеку спокойно жить! Яна по-человечески просила тебя не высовываться и не лезть к нему. Ты уже разъебала ему жизнь, достаточно!» «Поля, поезжай, — тихое, строгое, Полино-номер-два. — Ты должна приехать и извиниться. Неважно, о чем Яна просила до этого. Она сказала, что его надо спасать. Поезжай и спасай!» Снова, снова эти крики в голове! Они не дают спокойно жить! Газ — вперед, к Диме! Тормоз — домой, подальше от него! Снова газ — нужно ехать, спасать, вымаливать! И снова тормоз — просили же исчезнуть из его жизни! Газ, тормоз, газ, тормоз — недовольные сигналы редких водителей. Газ, тормоз, газ, тормоз — машину заносит на гололеде от резких манипуляций с педалями. Газ, тормоз, газ, тормоз — глаза застланы пеленой слез. Знакомая улица — поворот — дом — подъезд. В нужных окнах нет света. «…и пропадает в миллионах навек когда-то самый дорогой человек…» — стучит в висках, заглушая голоса в голове. Консьержка открывает дверь и провожает ошеломленным взглядом, в последний момент выкрикнув вслед: «Девушка, а вы к кому?» — но дверцы лифта уже закрываются, поздно. Нужный этаж. Звонок. Секунды тянутся словно пластилин. /Надо же! Сколько десятков веков живут люди на свете, и вечно у них беспорядок в любви! Ромео и Джульетта, Отелло и Дездемона, Онегин и Татьяна, Вера и Сильвестров. Когда это кончится? Когда, наконец, на сердцах влюбленных будут поставлены манометры, амперметры, вольтметры и автоматические быстродействующие огнетушители? Когда уже не нужно будет стоять над ними и думать: повеситься или не повеситься? / Сердце выскакивает из груди, каждый вздох дается с трудом, по венам вместо крови — нервные импульсы. Разум на грани, близкой к помешательству. Шаг влево, шаг вправо — навек в списках душевнобольных. Нет сил стоять под дверью и переминаться с ноги на ногу. Накопившееся выходит наружу в виде сильных ударов кулаками в дверь и криков «открой, умоляю» срывающимся голосом. В ответ — тишина. Ни щелчка замка, ни даже звуков шагов. На ногах удержаться уже невозможно. Усевшись на колени на холодный бетон и упираясь левой рукой на стену, правой продолжаю лупить дверь — чисто инстинктивно, уже без надежды, что кто-то откроет. Рыдания все льются и льются наружу, и я чувствую, что еще немного — и меня стошнит на этот идеально вымытый пол элитной многоэтажки. Тело то и дело схватывают судороги, но мне плевать, плевать, плевать! Лучше я умру здесь, у тебя под дверью. Время от времени ездит лифт, на улице проезжает машина со включенной сиреной, два или три раза срываются сигнализации, один раз громко лает собака, по окнами стучат крупные капли дождя — но я не слышу ни-че-го. И даже если бы сейчас меня громко окликнули по имени или дали пощечину, не думаю, что обратила бы на это хоть какое-то внимание. Но — точно так же, как тогда, в гримерке, — тихое «Поля» выдергивает из омута. Резко обернувшись, я вижу тебя. Мокрый, с чемоданом, в наушниках, из которых в идеальной тишине площадки слышно: «держи меня за руку, только, пожалуйста, крепко держи меня, я не пожалуюсь…» Та же песня, что и во сне. Пронзительные шоколадные глаза те же. Абсолютно. Наполненные нечеловеческой болью. Словно тогда, в декабре, заиндевели. По коже бегут мурашки. Это я сделала. Это я. Я сделала их такими. — Дима… — шепот застревает в горле, и я шевелю одними губами. Чемодан с оглушительным стуком падает на бетонный пол. — Поля… — ты словно оцепенел, даже глаза — и те стеклянные. — Ты… Что ты здесь делаешь? Из груди снова рвутся рыдания. Я закрываю лицо руками, давая волю вновь нахлынувшей истерике. Внутри происходит война. Обе Поли замолчали, но перешли врукопашную. Одна из них вот-вот задушит другую. Органы сворачиваются в узлы — все, кроме сердца. Оно, кажется, остановилось. — Что. Ты. Здесь. Делаешь? — разделяя слова, словно пытаясь контролировать себя, повторяешь ты. Война становится все ожесточеннее. Боль, кажется, достигает своего пика. Хочется кричать, но воздух снова застревает в легких. Больно настолько, что я чувствую, что теряю сознание, а потом — мгновенье — все отпускает, и я слышу лишь спокойное и уверенное «ты правильно поступила, что приехала; а теперь умоляй простить тебя — так всем будет проще», никаких «ты сука», «ты не имеешь права здесь находиться», «проваливай». Я собираю остатки воздуха в своих легких и едва слышно шепчу: — Прости меня. Этого чертовски мало. Этого ничтожно, несказанно мало! Меня нужно расстрелять за то, что я сделала. Нет, пожалуй, расстрелять — это слишком по-доброму. Я достойна более жестокой смерти. Ты вновь приобретаешь способность двигаться. Поднимаешь чемодан. Достаешь ключи из кармана. Открываешь двери. Берешь меня под локоть, помогая подняться. Одно мгновенье мне кажется, что сейчас твои пальцы почернеют и превратятся в золу после контакта со мной, но этого не происходит. Странно. Ты жестом предлагаешь войти. На негнущихся ногах прохожу в коридор. Голова начинает кружится от знакомого и родного запаха — твоя кожа, парфюм, сигареты. Бросив пальто на обувную полку, ты киваешь головой, приглашая идти следом. Я иду. Через мгновение оказываемся в гостиной, ты опираешься на подоконник, скрещиваешь руки на груди и пустым взглядом смотришь на меня, словно ожидая чего-то. Конечно, ожидая. Интересно, о чем ты сейчас думаешь? По глазам определить невозможно, несмотря на то что раньше там читалось все. — Твою мать, а ведь я до сих пор до мурашек люблю тебя! — вдруг говоришь ты, горько усмехаясь. Голос перенасыщен болью. — Как так можно… — Дима, прости! — язык отказывается слушаться. Слезы застилают глаза. На дрожащих ногах я подхожу к тебе ближе, протягиваю руку, желая дотронуться до колючей щеки пальцами. — Не прикасайся ко мне, — ты отшатываешься назад на несколько сантиметров, но этого достаточно, чтобы мне окончательно перехватило дыхание. — Не смей. — Дима, пожалуйста… — я чувствую себя омерзительной. Да чего уж там, я и есть о м е р з и т е л ь н а я. — Сейчас снова влетит твой муженек и даст мне по морде? — с ехидством интересуешься ты. — Спасибо, не надо. — Дима… — снова шепчу я; моя рука безжизненно падает вниз. — Прекрати повторять мое имя, — несмотря на показное спокойствие, ты напряжен. У меня внутри чей-то огромный кулак сжимает сердце. — Пожалуйста… — облизнув губы, я предпринимаю очередную попытку. — Позволь мне объяснить… — ты молчишь, и я воспринимаю это как шанс. — Я не хотела, Дим. Сработало какое-то чувство самозащи… — Это то, что ты хочешь мне сказать? — ты вновь горько усмехаешься. — Я вызову тебе такси, — ты рывком отстраняешься от подоконника и, обойдя меня, идешь к кровати, на которую бросил телефон. Сердце останавливается в сотый раз за сегодняшнюю ночь. Слова, царапая до крови горло, вырываются хриплым криком: — Я люблю тебя. Вижу, что твои плечи вздрагивают, а спина напрягается так, что через рубашку можно разглядеть каждую мышцу. — Я люблю тебя, — чуть более уверенно повторяю я, делаю неуверенный шаг ближе к тебе. Потом еще один. И еще. — Если хочешь избавиться от меня — лучше убей сразу, не нужно занимать время таксиста. Все равно я домой не вернусь. Попрошу выкинуть меня где-нибудь на мосту, а дальше дело за малым… — вырывается нервный смешок, я сглатываю и продолжаю. — Я не смогу так больше… — Тася, — сухо говоришь ты. По телу пробегает неприятный заряд. Тася. Мое солнце. Как я могла забыть про нее? Становится так стыдно, что слезы с новой силой накатываются на глаза. Хочется исчезнуть. Просто взять и исчезнуть. Чтобы никто про меня не помнил, словно меня вовсе не существовало. У Таси бы была другая мама, а Вани — другая жена, у мамы — другая дочь, у Димы — другая… другая… Я не успеваю подобрать слово. — Вот видишь, — твой голос звучит немного мягче. — Тася. Стоит жить рани нее, пусть даже и так. — Я не хочу так жить… — шепчу я. — Не. Хо. Чу. — А придется, — ты хочешь глубоко вздохнуть, но обрываешь этот вздох, и быстро говоришь. — Черная Тойота Камри, пять-три-восемь. Внутри обрываются последние ниточки надежды, но тихий голос все продолжает нашептывать: «Поля, продолжай, ты не можешь уйти сейчас». Я поддаюсь и делаю еще пару шагов к тебе. Между нами меньше метра. Снова поднимаю руку и, на секунду задержав ее в воздухе, осторожно кладу тебе на плечо, готовая отдернуть в первую понадобившуюся секунду. Ты напрягаешься, но руки не сбрасываешь. Жаль, что я не вижу твоего лица. Изнутри грызет совесть. Мне хочется закричать. Перед глазами, не спрашивая у меня разрешения, в мельчайших подробностях встает декабрьская картинка. Дыхание перехватывает. Какая же я все-таки дура. Дура, дура, дура! Как можно было сказать это идиотское «он сам полез»? Ничтожество. Как же сейчас хочется прижаться к спине, зацеловать шею, растрепать волосы и проорать на весь мир «люблю»! Пусть каждый слышит — муж, мама, журналисты! Пусть думают, говорят и делают, что хотят! Пусть убьют меня! Пусть! Тело снова словно бьется в агонии. Сознание путается. Не контролируя, что говорю, начинаю, едва слышным, хриплым шепотом: — Дима… Я мерзкая… Я ничтожная… Я отвратительная… — я сглатываю слезы. — Но даже такие имеют право быть услышанными. Послушай, умоляю. Я не прошу простить меня, и я не прошу любить меня. Я просто хочу, чтобы ты знал — я… — я запинаюсь. — Я люблю тебя, Дим. Это звучит низко, но это действительно так. Тогда… В декабре… Я ушла, потому что не хотела, чтобы это все заканчивалось. Это был мой личный финал. Я хотела исчезнуть из твоей жизни, потому что понимала, что это не принесет тебе ничего хорошего. Я хотела перестать мучить нас обоих… — я выдыхаю. — А потом зашел ты, и я… Я не смогла уйти просто так… Не почувствовав в последний раз вкус твоих губ… Потом Ваня… Мне стало так страшно!.. Я почувствовала себя овцой, загнанной в клетку… Я испугалась, Дим… Ляпнула это идиотское… — я пытаюсь проглотить ком горле. — Ну, ты помнишь… А потом Яна запретила появляться в твоей жизни, сказала, мол, тебе так лучше будет. Знаешь, сколько раз хотелось наплевать на все – запреты, обещания, нормы, границы, правила? И приехать, зацеловать, прижаться и никогда не оставлять? Но Яна сказала, что тебе без меня лучше. И я жила с этой мыслью, что да, тебе так лучше, значит, я все делаю правильно… Мне так хотелось перемотать на десять лет вперед, туда, где ты уже женат, папа, счастлив… Пусть даже и не со мной… — в душе что-то защемило. — А в январе я позвонила Аксюте, отказаться от съемок, он накричал, ну, ты знаешь, как он умеет… Сказал, что мы… Что мы достали его со своими личными отношениями… Потребовал, чтобы я была, потому что и так проект остался без тебя, мол, ты отказался еще в конце декабря… Дим… — горло снова перехватило. — Это все неважно… Просто… Знай: я л ю б л ю т е б я, — медленно, разделяя каждую буковку прошептала я. На глаза снова навернулись слезы. Я не думала о том, как я поеду — брошу машину или откажусь о такси. Не думала о том, что будет завтра утром, да и вообще, что будет дальше. Не думала, как вести себя с мужем. Я вообще ни о чем не думала. Только о том, что пришло время заплатить за все и нанести себе смертельный удар – отпустить тебя. На счёт три. Один… Горячие дорожки слез снова потекли по щекам. Откуда столько жидкости? Два… Закусила губу так, что почувствовала вкус крови. Она солёная. Три. По телу прошел электрические разряд. Он зародился в пальцах.

В том месте, где ты взял меня за руку.