Полный порядок

Он его не узнает. Не потому что на нем геройский костюм сине-белых тонов, который Свен впервые в жизни видит, не потому что на нем шлем, скрывающий больше, чем половину лица, не потому что его голос немного иной и даже не потому, что искать его хоть где-то и хоть в ком-то уже не имеет смысла. Его глаза. Они совсем не такие. Тоже синие, и разрез тот же, и ресницы короткие и тон кожи темный. Они — тоже море. Но другое. Живое. С волнами и небом, отражающимся на поверхности. Сейчас другой Лэнс с большим интересом разглядывает Свена, и его глаза игриво блестят. Свен же всегда видел тихую, спокойную и мертвую глубину океана, и он ее любил. Его Лэнс мог улыбаться от уха до уха, но его глаза всегда были такими: спокойными и грустными. Свен смотрит в глаза Лэнса из другой реальности и видит совсем другого человека. — Скажи-ка что-нибудь еще раз! Или все-таки того же. Его Лэнс тоже пополам складывался от хохота, когда первый месяц знакомства привыкал к акценту своего новоявленного товарища. Этот парень едва сдерживает дрожащие уголки губ и выглядит очень возбужденным; эмоции на его лице так же богаты, как и у Лэнса, которого знал Свен. Он вроде бы Лэнс. Зовут человека из другой реальности тоже Лэнс. Он выглядит совсем как Лэнс, только волосы короче и глаза — иные. Он — его Лэнс?.. Свен кашляет, игнорирует тычок локтем от Слава и тихий шепот: «Не вздумай разрыдаться прямо здесь!». Свен уточняет: — Что именно? — Что угодно! — тут же отзывается синий паладин и, кажется, смотрит Свену прямо в рот, словно его слова материальны. «Что угодно» почему-то работает совсем не так, как нужно. Лэнс из другой реальности трогательным щеночком смотрит на него снизу вверх, и он настолько… знакомый, что у повстанца сводит сердечную мышцу под клеткой ребер. Свен касается большим пальцем его щеки, — теплая, человеческая кожа, — поддерживает пальцами подбородок — и гладит скулу. И гладит, и гладит, и все еще. Прости, Слав, но он все-таки разрыдается. Или его ждет разрыв сердца от глухой тоски, или, может, от острого приступа радости, но вообще-то здесь все вместе. Лэнс в одежде космического героя тихо ойкает и дергается, и щеки его окрашивает румянец: Свен видит смущение впервые на его лице, и это настолько много для него, что голова начинает кружиться. — Ты здесь, — одними губами шепчет Свен. Изображение Лэнса расплывается перед его глазами, как под толщей воды. От позорного капания соплями и слезами на пол его спасает только Слав, отследивший приближение алтеан. Мышечная память Свена реагирует на эту фразу раньше, чем мозг — очень простой инстинкт самосохранения. Он неловко отшатывается от Лэнса, а затем прячется в вентиляционной шахте, из которой недавно вылез. Слав говорит ему дышать глубже, а потом рекомендует хотя бы просто дышать. Слав говорит ему не помирать глупой смертью раньше времени, потому что они еще вернутся, чтобы спасти задницы людей из параллельной реальности. Только ради того, чтобы было, какие истории рассказывать своим сокомандникам, конечно. Конечно, они возвращаются, и даже с отменным планом, который точно работает в этой реальности. Если верить его товарищу. Но пока что все идет действительно неплохо. В той реальности Лэнс стрелок, и явно не самый меткий. Свен незаметно тянет уголок губ вверх. Это даже непривычно: видеть у него в руках что-то, кроме излюбленного меча. Его оружие почему-то красного цвета, и это так не вяжется с его одеждой и любимым синим цветом; хотя, вообще-то, повстанец точно не знает, любит ли этот Лэнс синий. Он обещает себе, что спросит позже. Он такой же высокий с такими же длинными худыми ногами, но Свен готов поставить мизинец на отсечение: мышцы под одеждой жесткие и тренированные. У него похожая походка и похожие интонации голоса, но не точь-в-точь такие, какими их запомнил Свен. Его зовут Лэнс, и он очень, очень похож на того самого: кумира с глазами цвета глубин Тихого океана, на которого можно смотреть, но не трогать, восхищаться издалека и говорить только о миссиях, потому что война вынуждает. И этого достаточно, чтобы Свен безнадежно в него влюбился. Это глупо. Нет никакой гарантии, что это один и тот же человек с тем же характером и увлечениями; у него другая жизнь, другие дорогие люди, другая судьба. И он — здесь. Лэнсу удается с трех выстрелов подряд убить все три цели, и Свен удивляется, как он мог до этого столько раз промахнуться. Лэнс оборачивается на них с улыбкой: «Видели? Троих подряд», но Свен ловит ее лишь мимолетно: из левого коридора железной поступью приближаются часовые, и их пушки всегда наготове. Свен как в замедленной съемке видит очередь выстрелов. Он реагирует быстрее остальных: столько раз видел впереди эту спину и столько раз закрывал от огня. Сейчас это немного по-другому: он не успевает. Ни активировать щит, ни вытолкнуть его и себя заодно в сторону. Выстрел горячей вспышкой выжигает на грудине след, прожигая костюм и человеческую кожу. Больно, и, кажется, он кричит. Это не так плохо, потому что бывало гораздо хуже. Потому что боль — жизнь. Если ты чувствуешь боль, значит, твой бой еще не окончен; легкие получают кислород, сердце циркулирует кровь, нервные клетки передают импульсы. Все хорошо. Все в порядке. — Свен, ты как? Ты спас мою жизнь. Все однозначно прекрасно. Рука Лэнса на его шее и пальцы в волосах, а еще светодиоды так отбрасывают свет, что его обеспокоенное лицо выглядит точь-в-точь как в дамских романах про прекрасных принцев с многоэтажными домами вместо замков и клевой тачкой вместо белого коня. — В порядке, — отзывается Свен, и в этот раз Лэнс даже не прыскает от акцента. — Просто отвезите меня в Космический Госпиталь.

***

Он приходит в сознание уже на чужом корабле. Его грудь умело перебинтована, и рана пощипывает от какого-то антисептика, но Свен понимает, что это временно; ровно до тех пор, пока он не ляжет в госпиталь с хорошим оборудованием. Кусочек кожи ему вряд ли наростят, но после всех процедур рана будет заживать как на собаке. Рядом сидит Лэнс, качая ногами в воздухе, снова в шлеме, и слишком уж сосредоточенно смотрит на его лицо. — Очнулся? — нетерпеливо спрашивает он. — Нормально себя чувствуешь? — Да, — хотя это звучит не очень-то убедительно. Лэнс набирает в грудь побольше воздуха и на одном дыхании выдает: — Принцесса поручила мне отвезти тебя в больницу и проконтролировать, чтобы все прошло хорошо, и вернуться назад пулей. Мое имя Лэнс МакКлейн, а твое — Свен, мы летим на моем льве, и ты под моей защитой. А теперь, — он выдыхает. — Как я выгляжу? Свен моргает пару раз, пытаясь верно понять сонным сознанием, что именно от него требуется. — Как… юноша около двадцати лет в космическом костюме со шлемом, у тебя каштановые волосы и… — Да нет же, — Лэнс даже мотает головой в разные стороны. — Как выгляжу я из этой реальности? Свен не находит ничего лучше, чем сказать: «Точно так же, только волосы длиннее», и Лэнс немного тушуется. Ожидал чего-то более впечатляющего. — Мы хотя бы знакомы в этой реальности? — поникнув, спрашивает он. — Конечно, — мягче, чем нужно, говорит Свен, чтобы МакКлейн не раскисал. — Ты сокомандник и мой кумир. Глаза Лэнса округляются, а губы складываются в мягкую и округлую букву «о», которая, по всей видимости, должна выражать глубочайшее удивление. Свен понимает, что, наверное, ляпнул это совершенно зазря, но Лэнс вцепляется в его руку и доверительно отвечает: — А Широ… То есть, ты из другой реальности — мой. Так, говоришь, мы в одной команде? Ты мой лидер? Свен качает головой. Он рассказывает Лэнсу МакКлейну совсем немного про повстанцев, себя и Слава, говорит, что Лэнс из этой реальности, у которого, кстати, совсем другая фамилия, бывал третьим в их союзе. Редко когда такое случалось, хотя Свен был искренне рад его видеть. Свен говорит ему, что здешний Лэнс — любитель флиртовать со всем, что умеет двигаться, размахивает мечом направо и налево и очаровывает каждого своим обаянием. Этот Лэнс заливисто смеется, и у него такой же громкий, задыхающийся смех; шлепает себя рукой по бедру и говорит, что мечи — это вообще не его, да и остальное не совсем близко к настоящему положению дел. Свен не может не улыбнуться в ответ, но смеяться — больно из-за раны. Паладин просит его рассказать еще немного, какую-нибудь интересную историю, связанную с ним, и повстанец с трудом пытается вспомнить хоть что-нибудь хорошее на этой войне. Так и не вспоминает, поэтому просто рассказывает. Что-нибудь из того, что вспоминается: совместные миссии, первая встреча, его глупые шутки и неосторожные выходки. Лэнс не смеется, не шутит, не отпускает комментарии в духе «Ох, да это совсем на меня не похоже!» или «Ха! А мне за это однажды надрали жопу»; он внимательно слушает, а потом говорит: — Ты влюблен. — М? — В него… в меня, который он… В Лэнса. Ты влюблен в него, — он тоже размахивает руками, когда разговаривает, выписывая в воздухе неизвестные конструкции, которые даже близко не напоминают тему разговора. — Я… Свен неловко зарывается рукой в волосы и сглатывает, не зная, что ему стоит ответить. Но МакКлейн, кажется, совершенно не удивлен и уж тем более не обижен, примирительно размахивает руками и, по всей видимости, собирается его добить, потому что его улыбка все шире и шире, а вопросы конкретнее: — Он знает? — Наверное?.. — Ты говорил ему когда-нибудь? — Нет. — Что? — Лэнс даже задыхается от возмущения, хотя повстанец искренне не понимает, из-за чего здесь можно гневаться. — И ты тоже?! — Тоже? Подожди… Свен цепляется за это «тоже», как утопающий за спасательный круг. Он всегда соображал довольно быстро, а сложить вместе два и два вообще не представляется сложной задачей. От резко свалившегося осознания даже что-то щелкает в голове. — Ты! Какие у тебя ко мне могут быть претензии, если там сам ни в чем не признаешься. Лэнс хмурится, скрещивает руки на груди. Свен чувствует себя немного виноватым и куда больше победителем — ему удалось повернуть неловкую и опасную тему в другое русло, подальше от себя. — А что я могу поделать? Он наш лидер, герой, красавчик. Ты бы видел его зад… — МакКлейн осекается, когда понимает, что да, видел, каждый день в зеркале. — Он всем нравится. Я же просто, — повисает неловкая пауза, в течение которой Лэнс пытается одним словом дать себе характеристику, но: — Просто Лэнс. Больше они не разговаривают: у паладина как-то резко пропало желание культурно обмениваться информацией, а Свен просто не знает, как его можно утешить, и сработает ли оно, и нужно ли вообще. Что-то в кабинке управления начинает мерно пищать, и Лэнс, подняв голову, поясняет: — Пять минут до прибытия, — а затем: — Я только подумал… Это же описаться от счастья можно, если в какой-то из реальностей я встречаюсь со своим кумиром, — бубнит Лэнс в предплечье, и Свену приходится наклониться к нему, потому что его голос становится все неувереннее и неувереннее. — Так скажи ему сам. — Не могу, — совсем тихо, почти шепотом отзывается Лэнс и стискивает свои коленки руками. — Широ исчез, а я — я не успел. Так что… Можешь пообещать, что в этой реальности все будет получше? Ну, или что ты хотя бы попытаешься это сделать? Черт бы побрал этих людей с честным щенячьим взглядом и голубой радужкой, с такой надеждой смотрящих на своего собеседника. У Свена сердце делает сальто и падает куда-то в ноги, и горло пересыхает, когда он выдавливает из себя короткое: — Да. Конечно, — потому что не может не. Лэнс улыбается, и вот сейчас он — точь-в-точь привычный, знакомый Лэнс: его глаза не улыбаются вовсе.

***

Лев довозит их до госпиталя, Лэнс — передает в руки врачей, и подлатать рану Свена, которая оказывается действительно не такой критичной, — дело пятнадцати минут и десять минут острой боли от взаимодействия открытой раны с жгучими, как языки пламени, лекарствами. Позже его перевезли в палату, выдали пахнушее стиральным порошком одеяние светло-голубого цвета, и все это время Лэнс шел рядом и не переставая тарахтел о всякой ерунде, словно Свен тяжело болен и нуждается в моральной поддержке. Он не замолкает и после, сидя по-турецки на его кушетке возле ног, и повстанец начинает путаться в именах его друзей и знакомых, в хронологии событий и особенно сильно: в именах его родственников. Последняя информация приятно греет душу: у Лэнса из этой реальности в живых не было никого, связанного с ним кровными узами. Этого он, конечно, не говорит. Свен не совсем понял, в какой момент их разговор обо всем подряд повернул именно в это русло, но факт остается фактом: — У тебя точно такие же брови, честное слово, — МакКлейн подползает к нему ближе, перекинув ногу, и Свен, подавляя болезненное кряхтение, садится, чтобы удовлетворить его интерес. Паладин тычет указательным пальцем в левую бровь и приподнимает вверх, обнажая подвижное веко. — И разрез глаз такой же. — Да, твой тоже очень похож, — сонно и расслабленно отзывается Свен. — А еще я всегда хотел сказать Широ, что у него клевая задница, но боюсь получить в нос, — доверительно делится Лэнс. — Можно, я скажу это тебе? — Кхм… — «Разве ты не сделал это только что?». — Еще немного, и я тебя отпущу, честно, — Лэнс, наконец, вспоминает, что тугие повязки на груди Свена не особенно располагают к удобной сидячей позе. — Мне нравится твой нос, — он трет подушечкой пальца его переносицу, и повстанец готов провалиться сначала сквозь койку, а потом сквозь пол от стыда, потому что Лэнс, говорящий так легко и просто такие вещи — выше его сил. — У Широ еще шрам на нем есть, очень крутой. На шлеме Лэнса, отложенном в сторону, коротко пикает таймер, сообщая, что время вышло и пора уходить назад, к своим, но МакКлейн отмахивается от него, как от чего-то совершенно ненужного и навязчивого. — Я говорил Широ, что у него классные плечи, но, кажется, он так и не понял. Если сегодня день откровений, то Свен морально к нему не готов. Во-первых, это очень странно, когда говорят вроде бы лично тебе, — и ты краснеешь от комплиментов, словно подросток, — но совершенно не про тебя. Во-вторых, напичканный успокаивающими лекарствами после заживляющей процедуры, он сейчас слишком разморен, чтобы поддерживать длительные беседы и тщательно думать, прежде чем что-то делать. Например, он не сразу соображает, что МакКлейн неотрывно гладит его скулы, а руки самого Свена давно покоятся на его талии. Когда отрывистая мысль доходит-таки до его сознания, он все же смотрит на Лэнса. Паладин выглядит настолько заинтересованным тактильным изучением чужого лица, — и глаза у него блестят так, словно он прямо сейчас придумает некую просто-замечательную идею, — что даже прерывать не хочется, но Свен мягко напоминает: — Тебе нужно вернуться как можно скорее. — Ага, — соглашается МакКлейн. — Мне нужно. Свен внимательно рассматривает парня перед ним: Лэнс расфокусированным взглядом смотрит будто сквозь его лицо, а затем, вполне осмысленно, — на губы. И облизывается. Он плохо помнит, кто потянулся первым; кажется, Лэнс, потому что у Свена туго перебинтована грудь, которая все еще неприятно болит, и ему тяжело нагибаться, разгибаться и вообще шевелиться. У Лэнса мягкие тонкие губы с клубничным привкусом, ну очень похожим на земные жвачки или газировку, и ни одной трещинки. Свену даже немного неловко, потому что его губы наверняка горчат травой — восстанавливающим напитком, который ему велела выпить медсестра. Лэнс не дает ему много времени на лишние размышления — плавно пересаживается на его бедра, закидывает руки на плечи и прижимается теснее. Вот так. Как все, оказывается, легко и просто. Без грубых щитков на одежде Свен чувствует материал одежды ладонями: плотная, обтягивающая ткань, под которой очень легко прослеживаются перекатывающиеся мышцы. Она довольно приятна на ощупь, но без нее, определенно, было бы еще лучше. Лэнс коротко стонет ему в рот, когда Свен оттягивает и кусает нижнюю губу. Идеальная мягкая кожа его стараниями трескается в одном месте, и из ранки выступают капли крови. Лэнс тихо мурлычет, когда Свен зализывает укус, вплетает одну руку в его волосы, а другой прослеживает линию челюсти. — Ох… прямо точь-в-точь, — невнятно бормочет Лэнс и ерзает на его бедрах, притираясь ближе. Свен пользуется этим, чтобы протолкнуть язык в его влажный, теплый рот. МакКлейн пугается, больно сжимая волосы в кулаке, и только рука Свена, лежащая на его пояснице, удерживает парня на месте. Лэнс немного успокаивается, отвечает встречным движением языка и перекатывает руку на сильную шею. Свен почему-то уверен, что Лэнс из его реальности реагировал бы точно так же: невольно двигал бедрами, заставляя видеть короткие искры перед глазами, и вздрагивал, стоит чужой ладони скользнуть под форму и огладить спину. Он отзывчивый: невольно подставляется под любое поглаживание и коротко стонет в губы. Свен удивляется, когда Лэнс надавливает на его плечи, заставляя откинуться на подушку. — Ты чего? — Разве тебе разрешили шевелиться? Дай ране зажить. — Лэнс… — разочарованно стонет Свен. — Шшш. Просто лежи и получай удовольствие. Он устраивается поудобнее, опираясь ладонями в плечи, подальше от все еще немного кровящей раны, похожей на огромный страшный ожог, после которого в обязательном порядке появится очередной белый рубец. И на этот раз совершенно осмысленно двигается. Первое волнообразное движение выбивает из легких Свена весь кислород, а из глаз — способность видеть: изображение на каких-то пару секунд меркнет и возвращается снова, чтобы оглушить Свена целиком и полностью. Лэнс жилистый и гибкий, мышцы под его одеждой плавно сокращаются, когда он двигается. Водолазка облепляет плоский живот и проступающей рельеф, и он водит бедрами по кругу, попеременно меняя направление; скользит промежностью по горячему члену. Это настолько приковывает все внимание Свена, что он не сразу соображает посмотреть выше, на его лицо: на закушенную губу и полуприкрытые глаза, неотрывно следящие за реакцией повстанца. Когда до Свена доходит, что на его бедрах плавно движется Лэнс, который, на минутку, его кумир и первая серьезная влюбленность, дрожью простреливает позвоночник и кончики пальцев. — Ваш Св… Широ говорил тебе, какой ты красивый? МакКлейн предсказуемо вспыхивает, и румянец на его темной коже отдает каким-то бронзовым оттенком. — Нет, мы… никогда не говорили об этом. А ты? — Что? — Говорил? …«Нет». Вместо ответа он стискивает в руках твердые мужские бедра и на следующем волнообразном движении дергает Лэнса плотнее к себе, вынуждая того коротко вскрикнуть. Подбросить бедра навстречу не получается, болит от любого резкого движения грудина. Хотя это совсем не критично, портить все удовольствие не хочется, поэтому Свен остается лежать на кушетке неподвижным бревнышком, предоставляя Лэнсу полную свободу действий. Лэнс откидывается назад и приостанавливает приятное трение. Он тяжелый. У Свена немного немеют бедра из-за нарушения кровообращения. Лэнс возится со своей серо-черной водолазкой; Свену кажется, слишком долго, пока он не понимает, что паладин всего-навсего красуется перед ним. Ему не удается сдержать короткого смешка. — Лэнс, честное слово, не тяни. Он притягивает паладина за руку к себе, заставляя удерживаться на локтях по обе стороны от его головы, и вовлекает в очередной мокрый поцелуй. Шнуровка на его штанах впервые так плохо поддается развязыванию, и Лэнс даже приподнимает бедра, чтобы предоставить больше маневренности. Свен ошибается: МакКлейн приподнимается только за тем, чтобы отпихнуть его руку и самостоятельно потянуть шнурок в сторону, который тут же поддается чужим манипуляциям, и вся шнуровка становится куда свободнее. Лэнс стягивает ее полностью, чтобы беспрепятственно оттянуть рукой резинку плавок и скользнуть внутрь, проследив пальцами дорожку жестких черных волосков. Когда Лэнс обхватывает плоть в кольцо из пальцев, стонут почему-то оба. Свен зажмуривается от того, как сухо и между тем приятно скользит чужая ладонь по члену, как МакКлейн размазывает предэякулят по головке и умело щекочет пальцами уретру, повторяя каждое движение раз за разом и мокро целуя его плечи и шею. — Лэнс!.. — резко спирает дыхание, и на большее голоса просто не хватает. У него так давно никого не было, что Свен не уверен, что сможет продержаться вот так больше пяти минут. Паладин понимает его безошибочно, приспускает собственную форму до бедер, опускает бедра низко-низко, почти вплотную, и обхватывает ладонью оба их члена. Скользит рукой быстро, в четко выдержанном темпе, горячо дышит в шею и старается сдержать слишком громкие стоны, чтобы не вызвать подозрений. Свен гладит его по широкой дрожащей спине, царапает ногтями от лопаток и до поясницы, пока Лэнс шипит на каждое такое движение и сбивается с ритма. МакКлейн неожиданно широким мазком лижет мышцу шеи и тут же — вгрызается в плоть зубами, и Свен кончает до искр перед глазами, до изломанной в дугу спины, — черт, как же болит рана, — и протяжного гортанного стона. Их семя выплескивается на его футболку, которую они не додумались даже задрать вверх, и Свен мимолетно думает о том, где же ему придется искать еще одну. Лэнс мелко дрожит под его руками, прежде чем обессиленно завалиться на правую, здоровую, сторону груди повстанца и расслабленно засопеть в плечо. Наверное, Свену стоит сказать, что размазывать их сперму по его животу своим торсом — не лучшая идея, но Лэнс еще додумывается протянуть вниз руку и выводить на его животе полукружья, и он плюет на эту идею. — Я уже могу говорить, что переспал со своим кумиром? — с тихим смешком спрашивает МакКлейн, пытаясь отдышаться. — Интересно, а я? — Как отреагирует Широ, когда я скажу, что точно знаю, как выглядит его член? Они смеются. Свен ответственно напоминает, что Лэнсу жизненно необходимо вернуться к своей команде, а позже — в свою реальность, и желательно быстрее. Лэнс соглашается, — куда ему еще деться? — но все равно лежит еще десять минут и болтает, болтает, болтает обо всем. О своих друзьях, инопланетной и очень симпатичной принцессе, скудном рационе в космосе; много рассказывает о Широ, расспрашивает Свена о его увлечениях и в конце концов приходит к выводу, что они очень похожи. Лэнс замолкает только когда из рации в его шлеме разносится гневный голос той самой инопланетной принцессы, заявляющий, что он слишком долго задерживается и она точно знает, что Свену уже оказали всю нужную медицинскую помощь. Лэнс кисло улыбается, помогает Свену встать, вытереться, — больничным, кстати, полотенцем, — сменить верх одежды, — приходится надеть повстанческую форму, — снова завязывает шнурок на симпатичный бантик и при этом глупо смеется. Пока они идут до льва, речь Лэнса становится еще быстрее и путанее, словно он хочет успеть за эти ничтожные пару минут рассказать еще несколько лет своей жизни. Естественно, он не успевает, и Свен стойко и быстро прощается с ним, потому что знает, что такие вещи бывает очень болезненно затягивать. Лэнс даже в кабинке пилота умудряется как-то настроиться на его рацию, вшитую в ворот униформы. «На всякий случай». Какой еще случай, если они видятся в последний раз, Свен не спрашивает. Огромная робо-кошка включается с громким рыком, и платформа слегка дрожит, когда она поднимается. — Передавай ему привет! — словно опомнившись, в торопях восклицает в рацию Лэнс, и помехи из-за уже приличного расстояния искажают его голос, но Свен прекрасно понимает, про кого он говорит: про Лэнса из этой реальности. — Передам, — сухо отзывается Свен, хотя совершенно не уверен, сможет ли паладин его услышать. Он бы руки разбил в кровь, чтобы передать это короткое и бессмысленное по сути своей «привет». Было бы только кому. Свен улыбается и машет рукой, когда Лэнс отлетает, хотя никто не мог видеть этого жеста. Свену не нравится врать, но сегодня просто его звездный час. Его, настоящий, Лэнс исчез земных полгода назад на одной из миссий по освобождению. Долгих земных полгода, когда команда не может найти его ни в одном отдаленном углу вселенной, который они только знают. Лэнса нет. Лэнс считается мертвым на бумагах людей, безразлично ведущих учет всех умерших-прибывших душ, и в глазах его сокомандников, и исходя из мрачного молчания, повисающего при звуках его имени. Лэнса — нет. Но ради того, чтобы хоть где-то, — даже если не в реальности, а в чьих-нибудь мыслях, — у него и Лэнса все было хорошо, Свен соврет еще раз. И еще, и снова. Бесконечное количество раз.