Просто

Это был тихий и тёплый вечер. Ацуши уютно пригрелся у Рюноскэ под боком, смотря на него во все глаза, нежно улыбаясь. Он слушал тихий голос Акутагавы, читаемые им вслух стихи, и ему было этого достаточно. Парнишка обнял его и, прижавшись как можно ближе к его груди, просто наслаждался вечером. От Рюноскэ пахнет инжиром и йогуртом, а также парфюмом, который ему подарил Ацуши. Он тонко и нежно улыбается, читая стихи, но его взгляд устремлён не в книгу, которую держит в руках. На его Ацуши, который устроился чуть ли не на коленях. Он знает эти стихи наизусть. Он знает эти стихи, как самого Ацуши. Он знает какое стихотворение нужно прочитать, чтобы Ацуши улыбнулся шире и радостней, какое — чтобы загрустил, какие строки заставят его покраснеть, как какую-то восьмиклассницу и попросить заткнуться. Он знает, что Ацуши обожает, когда он читает ему стихи вслух. Он знает, что когда он читает, то Ацуши хочет буквально вплавиться в него. Он знает, что Ацуши будет смотреть только на него и лишь изредка открывать рот, чтобы продолжить рифмованную фразу из его любимого стихотворения. Как до такого дошло? А до чего, собственно, дошло-то? А всё просто: Акутагава просто не заметил, как привязался к Ацуши, как просто влюбился. Просто… А вот это уже сложно. Ацуши в один прекрасный момент стал ближе. Он просто начал пропускать мимо ушей все оскорбления, высказывания насчёт его мысленного мазохизма. Он просто начал подходить ближе. Он просто начал приглашать его в кафе после миссии. Любой. Даже если они ужасно устали и единственное чего хочется — завалиться спать. Он не был настойчив. Но после каждого отказа хмурился и даже… Обижался. Просто мило надувал щёчки, не смотрел на неразговорчивого собеседника, но беседу поддерживал. Но… Эта ненастойчивость подкупала. И… В какой-то момент Акутагава согласился. Ему просто стало интересно, куда его поведёт юный детектив, и как он будет расплачиваться. Ацуши просто чуть не упал в обморок от счастья. А когда Акутагава даже разрешил ему заказать, то что хочет он — просто чуть не заплакал. Снова от того же счастья. Акутагава и сам не понял как просто снова согласился. Потом снова и снова. Просто снова то кафе на углу, прямо в двух шагах от квартиры Акутагавы. Просто снова тот чертовски вкусный имбирный чай с мёдом и лимоном. Снова тот мягко и нежно улыбающийся Ацуши. И так три месяца. При этом каждый день Ацуши был всё ближе и ближе. Он мог просто невесомо и даже неощутимо провести по его руке своими тонкими, даже в какой-то мере музыкальными пальцами. Он просто стал делиться с ним своим мнением, мыслями. Он даже делился с ним своими переживаниями. Акутагава помнил, как Ацуши признался ему в одном своём страхе. Странный такой страх. А вот как он был сформулирован: — Акутагава-кун, — Рюноскэ тогда удивился такому обращению. Обычно Ацуши обращался к нему либо с приставкой «-сан», либо без приставки вообще, — я не пойду туда даже под страхом смерти. Там темно, страшно, и кажется, я слышал жуткий скрип. Давай просто позвоним информатору и скажем, что не сможем прийти? Давай просто предложим ему встретиться под каким-нибудь мостом? Пожалуйста! Просто я очень сильно боюсь таких мест! Умоляю! Он стоял на коленях, умолял и закатил такую истерику, что невозможно было не услышать. Но Рюноскэ нужно было просто пообещать, что он просто возьмёт Ацуши за руку, будет держать как можно ближе к себе, и что не отпустит даже под страхом смерти. Ацуши успокоился и просто согласился на такое обещание. Тогда случился их первый физический контакт. Ацуши трясся как осиновый лист. Ацуши прижался к Рюноскэ всем телом и вцепился в его руку так, что казалось будто он уже увидел приведение. Ацуши боится заброшенных тёмных зданий. Рюноскэ запомнит, чтобы больше не играть на нервах Ацуши, как на скрипке. А на скрипке Рюноскэ играть умеет. И об этом знает только Ацуши. И только Рюноскэ знает, что Ацуши умеет играть на фортепиано. Просто однажды Ацуши предложил Рюноскэ пойти в другое кафе. Акутагава просто не придал этому значения и согласился. Лишь бы там был тот чай и та самая улыбка. Кафе оказалось немного светлее того и даже в каком-то французском стиле. Рюноскэ любит Францию, но об этом никто не знает. А вот Ацуши откуда-то узнал. Там был тот чай. Та улыбка, а ещё… Ацуши часто бросал взгляды на рояль. Белый, играющий бликами света на лакированной крышке, рояль. У него подрагивали пальцы в нетерпении, и сам он часто дёргался, будто был не в силах усидеть на месте. Он был готов вскочить в любую секунду, услышав вожделенное разрешение. И он его получил. — Умеешь играть? Можешь встать и сесть за фоно, я не против. Рюноскэ был сам в шоке от своих слов, но виду не подал. — Умею… Сильно сказано. Но несколько этюдов Шопена сыграть смогу. Та миссия требовала переодевания. Тогда на Ацуши был надет короткий чёрный плащ нараспашку, рубашка Акутагавы (он сам ему одолжил, всё равно села от стирки), зауженные чёрные брюки со стрелками. Смысл в том, что Акутагава никому не давал своих вещей. Никогда. Даже если эти вещи нужно было давным-давно выбросить, или если эти вещи стали малы. А Накаджиме дал. Тогда Ацуши был рад, как ребёнок. Он проиграл целый вечер и Рюноскэ не надоело. Ему понравилось. Ацуши играл для себя. В тот вечер для него не существовало ничего кроме рояля и Рюноскэ, который внимательно ловил взглядом каждый взмах его кисти и каждый удар пальцев по клавишам. Когда Ацуши пригласил Акутагаву в то кафе снова, то Рюноскэ уже был готов. Он просто заранее взял с собой футляр со скрипкой. Из них получился просто хороший дуэт не только в драке. С того раза Акутагава просто стал сам начинать разговор и даже просто делиться своими мыслями насчёт любой реплики Ацуши. Он сам не заметил, как стал с Ацуши более открытым. Как начал слегка улыбаться ему, бросая быстрые взгляды. Как постепенно этот мальчишка перестал его раздражать. Как постепенно он начал испытывать нечто более тёплое, чем простая симпатия. Но если у него сейчас спросить, в какой именно момент это произошло, он не сможет ответить. Он не знает. Как они впервые поцеловались? Всё просто. Ацуши был из-за чего-то ужасно расстроен. Ацуши просто молчал, на все вопросы отвечал односложно или выдавливал простое «Угу». Рюноскэ просто не понимал такой резкой перемены настроения, а Ацуши просто упрямо не хотел делиться тем, что именно могло его так расстроить. А потом у него просто началась истерика. Ни с того ни с сего он просто зарыдал, заныл и на все попытки его хоть как-то успокоить кричал что-то нечленораздельное. До тех пор пока Рюноскэ его просто не обнял. Акутагава просто гладил его по голове, затылку, по часто вздымающейся спине и дрожащим плечам. Акутагава просто зарылся носом в макушку, говорил что-то успокаивающее и просто целовал его в ту же макушку. А потом Ацуши просто слегка отодвинулся, уже успокоившись, и посмотрел на Акутагаву своими красными и до сих пор влажными от слёз глазами. Его лицо с мягкими чертами было красным, он слишком долго и сильно плакал. Но от этого оно не стало ужаснее. Нет. Акутагава помнил, как его взгляд скользил по лицу Ацуши: неровная, косая чёлка на лбу; белесые брови; стрелки слипшихся из-за слёз чёрных, как сама ночь, ресниц; красные от плача фиалковые глаза, плавно переливающиеся в цвет жёлтого закатного солнца; аккуратный нос, чуть вздёрнутый вверх; губы, изодранные и искусанные в кровь, которые Ацуши терзал в попытке сдержать нытьё, мычание, всхлипы и стоны; острый подбородок, на котором скопилось несколько капель солёной влаги, не высохшей до сих пор. Акутагава помнил каждый свой вздох, каждое своё движение и каждое слово. Он помнил, что Ацуши — девственник, у него даже первого поцелуя не было. Он помнил, что он спросил разрешения, не мигая, глядя на манящие, наверняка, сладкие, губы. Он помнил, как ему ответили тихим и хрипловатым «Да». Он помнил, как просто было провести подушечками больших пальцев по виднеющимся линиям скул, как просто было придвинуться ближе и мягко коснуться чужих губ своими. Было… Мокро. Был солёный привкус слёз, но… Также… Было сладко. У Ацуши, оказывается, очень мягкие, пухловатые и сладкие губы. Рюноскэ не очень любит сладкое, но целоваться с Ацуши… Приятно. И совсем не противно. Раньше Рюноскэ думал, что поцелуй — это гадко и мерзко. Но… Ему понравилось. Ошибаться иногда очень приятно. Он не ждал что ему ответят, но Ацуши его приятно удивил. Ацуши просто попытался повторить мягкие и нежные движения губ Рюноскэ и получалось, если честно, не очень. Но Акутагава был доволен. Мальчик так жался к нему, будто Акутагава мог в любой момент исчезнуть. Чёрта с два! Ни в этой жизни он исчезнет, когда крадёт первый поцелуй Ацуши! Когда Рюноскэ медленно отстранился, то спросил у Ацуши, что это Чёрт возьми было: — Ну, и что ты истерику устроил? Неужели Дазай повесился? — Акутагава сам на мгновение испугался. — Н-нет. Я… Я-я… Просто… — Парень нервничал, терзал белоснежными зубами нижнюю губу. — Давай как есть. Я не буду тебя перебивать. Я просто буду тебя слушать и обнимать. Хорошо? — А-ага. Просто… Сколько бы я ни старался, как бы себя не вёл, как бы не крутился перед тобой… Ты… Ты не замечаешь меня… Когда… Когда я сегодня утром видел тебя в парке, а ты шёл с той блондинкой — Хигучи кажется? — ты… Я звал тебя, но ты так и не отозвался. Ты продолжил мило ворковать с ней и игнорировать меня. Может я просто… Я недостаточно громко звал? Если ты не замечаешь меня, то… То какой был смысл… Какой был смысл в тех разговорах? Какой был смысл в этих походах в кафе? Я… Какой был смысл в том аккомпанементе? Я… Не… Я-я… Какой тогда был смысл в тех намёках, улыбках, подколах, поддакиваниях с твоей стороны? Я… Я не… Я не понимаю, Акутагава … Я ведь… Могу тебя называть по фамилии? Ты называешь — мне тоже можно? Тогда он потерял мысль, но ответом было короткое касание губ губами. Он успокоился. Он просто всё не так понял. Он просто накрутил себя попусту. С того момента и завязалась их романтическая связь. О ней никто не знает и до сих пор. Никто из Агентства. Ни Дазай, ни Куникида, ни Идзуми, которая по сути живёт с Ацуши под одной крышей. Жила… Но сейчас не про это. Никто из Портовой Мафии. Ни Накахара, ни Мори, ни Элис, ни Озаки, ни Хироцу, который всегда опекал Рюноскэ. Не к чему всем знать об их отношениях. Если Ацуши захочет, то об этом узнает не только Агентство, не только Мафия, но и вся Йокогама, если не Япония. Но однажды они просто чуть не попались. И тогда Ацуши просто чуть не лишился девственности. Это было двадцать третье апреля. Было тепло, ветер почти не дул, а облаков было критически мало. Но это не значит, что работы в Агентстве быть не должно вовсе. Тогда Ацуши просто не повезло: Куникида свалил на него работу в архивах, а сам принялся вместе с Дазаем, Рампо, Танидзаки, в общем с остальными детективами за какое-то жутко интересное дело. Этим и воспользовался Рюноскэ. Ацуши, тогда ему отписался, что похоже спать он будет на работе, и что свидание походу отменяется. Но самого Рюноскэ это не устраивало, он слишком тщательно обдумывал где и как пройдёт их свидание, поэтому он написал, что скоро будет. Не нужно быть Человеком-пауком, чтобы забраться на четвёртый этаж, когда все заняты работой. Найти Ацуши было просто: он выл, как волк на луну в архивах. Рюноскэ даже жалко его стало, тем более, что тогда он пришёл помочь. Только всё желание помочь резко пропало, стоило просто взглянуть на Ацуши. Он просто нагнулся, повернувшись спиной к Рюноскэ. Ткань брюк облегала бёдра, а сам он крутился, заглядывая то в одну, то в другую коробку, так что ткань натянулась ещё сильнее, потому что парнишка нагнулся ещё ниже. Акутагава понимал — если он набросится на Ацуши сейчас, то просто-напросто получит такую взбучку, что об их несвязанной с работой связи узнает всё здание. Это плохая идея, поэтому тогда Рюноскэ неслышно подошёл сзади и нежно огладил мягкие бока Ацуши. — А?!.. Ах, Ками-сама, это ты. Пожалуйста больше так не… — Ацуши не дали договорить — в губы впились нежным и требовательным поцелуем. Он естественно ответил. Не часто Рюноскэ вот так просто целует его. А возможность быть пойманными… Раньше Ацуши просто не понимал, что в опасности есть такого возбуждающего, но тогда понял. — Ладно. Так делать можно, но пугать со спины больше не стоит. Ацуши сам потянул его на себя, Ацуши сам позволил ему вжать себя в стеллаж — благо тот стоял вплотную к стене, — Ацуши сам поднял голову, подставляя шею для будущих влажных поцелуев и горящих засосов. Ацуши сам был виноват в этом. Но что поделать — надо же пробовать что-то новое в этой жизни. Акутагава успел поставить несколько засосов на бледной и тонкой мальчишеской шее, но его нагло прервали чьи-то шаги. Вероятность того, что их поймают 1:100 000, но рисковать настолько смысла нет. Акутагава с трудом оторвался от полюбившейся ему шейки и взглядом спросил где ему можно спрятаться, как какому-то любовнику горе-жены какого-то бизнесмена. — Пройди между теми стеллажами, — Ацуши кивнул на коридор между стеллажами, — и поверни налево два раза. Там тебя искать буду только я. И, пожалуйста, веди себя тихо, иначе будет слишком много вопросов от одного из моих коллег. — Напоследок Накаджима чмокнул Рюноскэ в губы и легонько оттолкнул. Ему было сложно пересилить себя, но он просто не мог позволить их отношениям выйти в свет. В тени было спокойней и безопасней. И Накаджима оказался прав. К нему зашёл Дазай, чтобы спросить как он, и не надоели ли ему эти бумажки. А ещё задал какой-то странный вопрос даже для себя: — Ацуши-кун, а какой парфюм тебе нравится? Куникида так и не ответил и вообще послал меня, а Танидзаки не знает ни одного вида мужской парфюмерии. — А Рампо-сан? — Парень видел в этом вопросе какой-то странный подвох. Он знал какой одеколон ему нравится и как он пахнет и даже выглядит. — А Рампо-сан говорит, что ему не нравится ни один одеколон. Поэтому я и пришёл к тебе. Ну, так какой? Или ты тоже не знаешь? — Тогда Осаму немного разочарованно смотрел на парнишку. — Нет, я знаю какой мужской парфюм мне нравится, но зачем Вам нужно это знать? — Просто, — Дазай пожал плечами. — Paco Rabanne XS Black. — Выдал Накаджима, перебирая бумажки на стеллаже Эдогавы. — Мне очень нравится запах. А что? Рюноскэ улыбался. Этот парфюм Ацуши подарил ему на День Рождения. Этим ароматом пах Рюноскэ. — Пако Рабанн? Ацуши-кун, ты меня удивляешь. Этим парфюмом пользуется Акутагава. — Который? — Старший. — Вы в курсе, что Гин двадцать четыре? — Откуда ты знаешь? — Просто я слишком любопытный, а сестра моего напарника просто не любит оставаться в неведении. — Ацуши умеет улыбаться даже слишком загадочно. Когда Дазай ушёл, напевая себе под нос какую-то песню, Ацуши позвал Рюноскэ и попросил помочь, и он пообещал, что плату за эту помощь Акутагава получит дома. Дома у кого? Дома у Акутагавы. Хоть они и встречались тогда всего лишь три месяца, Рюноскэ предложил Ацуши просто иногда ночевать у него. Эти простые ночёвки каждые выходные постепенно переросли в выходные и утро понедельника. Затем в простые выходные, утро понедельника и вечер вторника. После в простые выходные утро понедельника, вечер вторника и вечер четверга. Уже потом Ацуши просто начал постепенно перебираться к Рюноскэ. Началось всё с нижнего белья и некоторой одежды. После Ацуши начал каждый день завтракать с Акутагавой. Следом за нижним бельём и некоторой одеждой, весь шкаф Рюноскэ был заполнен не только одеждой мафиози, но и юного детектива. Когда Ацуши совсем прижился в квартире Рюноскэ, то в ванной комнате появилась ещё и зубная щётка. Теперь квартира Рюноскэ — это и квартира Ацуши тоже. Они даже плату за жильё делили поровну. Накаджима обещает — обещание выполняется. Вечером невинный мальчик превратился в страстного и пылкого любовника. Одежда на полу? Ничего нового — Акутагава часто раздевается по дороге в спальню, он слишком сильно устаёт на заданиях, чтобы складывать свою одежду в аккуратную стопочку. Запах пота? Накаджима слишком много бегает на работе, эдакий «мальчик на побегушках» в прямом смысле. Открытое окно на ночь, чтобы не было сильно жарко? У Акутагавы были и иногда появляются проблемы с лёгкими из-за Расёмона ему нужен, просто необходим свежий воздух. Накаджима в рубашке и вообще в одежде Акутагавы, которая ему просто великовата? Что-то новенькое. Акутагава у плиты? Акутагава просто ненавидит готовку и не понимает для чего ему нужна овощечистка, если у него есть Расёмон, ну или в край — нож. Акутагава у плиты? Просто феномен. Это уже стало какой-то закономерностью. Если Рюноскэ слишком сильно и много любил своего ангела — завтрак в постель — это единственное, чем может помочь Аку. Разве что ещё одеть, причесать, обуть и привезти на работу, чтобы загладить вину хоть немного. Все пары проходят через кризис. Но кто-то этот кризис пережить не может, кто-то проходит мимо него, а кто-то проходит и продолжает любить. Их кризис был просто похож на Апокалипсис, атомную войну и цунами одновременно. Апокалипсис — постоянные споры и ссоры. Атомная война — ревность Рюноскэ. Цунами — слёзы Ацуши. Поначалу ревность Акутагавы пряталась, скрывалась порой даже от самого Рюноскэ, но стоило просто взглянуть на мило улыбающегося Ацуши, чья улыбка была предназначена не для Акутагавы, то внутри вспыхивало настоящее пожарище. Хотелось забрать этого ангела к себе в Ад и никуда не отпускать. После того как Накаджима стал жить вместе с Рюноскэ ревность стала душить. Когда Накаджима приходил слишком поздно Рюноскэ старался не закатить скандал. Но со временем Акутагава начал показывать свою ревность. Ацуши уверял, что он нужен только Рюноскэ, но хватало одного взгляда в глаза, чтобы понять — Ацуши может хотеть каждый. Взять хотя бы глаза… Они просто прекрасны, а то что дальше и ниже намного прекрасней, и это не просто фигура. Но спустя некоторое время Акутагава начал закатывать скандалы и они начали чаще ссориться. Тогда у Ацуши на работе был просто завал и прийти домой раньше двенадцати ночи просто не представлялось возможным. Ацуши стойко молчал и терпел, спокойно, не повышая голоса, уверял, что сам он никому не нужен, а ему нужен только один человек — Рюноскэ Акутагава. Поначалу Аку верил. Но стоило увидеть Накаджиму за работой… Он вертелся по Агентству, как волчок, улыбаясь, и любезничая со всеми. Как он может показывать свою улыбку кому-то кроме Аку? Уверения перестали помогать, но секс — это то, что могло успокоить Акутагаву. Но это было просто трудно назвать отношениями — ревность и секс — это не тот коктейль, который хотелось пить. На одной из недель Ацуши взял липовый больничный, а у Рюноскэ это была неделя отдыха. Ацуши пытался уговорить Рюноскэ сходить куда-нибудь погулять, но тот лишь скалился и рычал. Он говорил, что просто не позволит кому-то другому смотреть на Ацуши. Это было похоже на сумасшествие. Очередная попытка уговорить закончилась скандалом, и Ацуши просто закрылся в ванной. Что он там делал? Он просто рыдал, захлёбываясь слезами, он просто хотел доверия, такого же доверия, как у него самого. Накаджима просто доверил ему свои чувства, своё тело и сердце, а получил лишь ревность и постоянные обвинения. Он просто доверил ему то, что никому не мог доверить — сон рядом. Ацуши просто подсознательно боится спать с кем-то, он боится удара, боится, что его могут задушить, застрелить, в общем убить, когда он будет спать. Ацуши начал накапливать ком обиды у себя в горле, а нервы постепенно натянулись, как на скрипке. Но мелодия, которую играл Рюноскэ ему не нравилась. Теперь после каждого скандала Ацуши просто прятался в ванной и шёл спать на диван. Акутагава никак не реагировал, но на самом деле ему было сложно попросить прощения. «Ревность — остроумнейшая страсть и, тем не менее, всё ещё величайшая глупость»,  — так говорил Ницше. «Величайшая» — мягко сказано, но грубее просто-напросто нет. Последней каплей стали ежечасные, ежесекундные звонки, сообщения и обвинения в измене. Ацуши пытался изо всех сил стойко молчать и выслушивать, но через две недели во вторник вечером, почти ночью, придя домой Акутагава просто не нашёл Ацуши на кухне, пьющим чай, как обычно. Несколько вещей просто исчезли из шкафа. Ацуши ушёл, но, оставив зубную щётку и больше половины своих вещей, обещал вернуться. Рюноскэ не стал ему звонить. Он понял от чего убежал Ацуши. Он просто убежал от каждодневных скандалов, криков и… Слёз. Рюноскэ слышал его рыдания за дверью ванной. Но… Гордость, чёртова гордость! Нет-нет, то не было гордостью. Это была гордыня! Акутагава хотел попросить прощения. Он хотел опуститься на колени перед Ацуши и умолять о прощении. Он хотел снова притянуть к себе своего милого и нежного мальчика. Но что-то его останавливало. Что-то не давало, останавливало, когда рука тянулась к телефону. А Ацуши простил. Он уже давно простил Рюноскэ, но он просто ждал, что он поймёт свою ошибку и извинится. Ацуши ждал одного и простого: «Прости». Не важно каким тоном, неважно поймёт ли Рюноскэ своей ошибки или нет. А потом Ацуши просто потерял сознание на рабочем месте от переутомления через две недели их разлуки. Он буквально жил на работе после последней ссоры с Акутагавой. Коллеги как-то внимания не обратили, да и в целом состояние Ацуши было нормальным. Только вот никто не знал о стрессе, который заменила депрессия, попытках зарыться в работу с головой, что у парня явно вышло, об апатии, недоедании и недосыпе. Ацуши положили в новейшую больницу с психиатрическим отделением, которая по-секрету принадлежала Портовой Мафии. Агентство про это знать не знало, да и всё было просто засекречено. Как только Акутагава узнал об этом, то сразу же рванулся в больницу. Эта больница была на его плечах, поэтому он был обязан знать: кто и когда ложиться на лечение и какими таблетками его/её пичкают. Бросил всю работу и, впопыхах натягивая плащ, кричал Хигучи, что он берёт отпуск на три недели. Когда ему позвонили из больницы, то Рюноскэ потерял связь с реальной жизнью. А потом подорвался с места к Ацуши, к его мальчику Накаджиме Ацуши, который решил убить себя, а заодно и Акутагаву самым изощрённым способом. Когда Рюноскэ приехал в медицинское учреждение, то сразу побежал, сломя голову, на третий этаж в западное крыло — психиатрию. Ацуши ещё только всего-навсего искали палату, а так как персонал тогда недобрали, то парень нашёлся на руках Дазая около какой-то палаты, а не в комнате отдыха или ожидания — отвести туда было просто некому. Акутагава был готов разорвать каждого детектива на куски. Нет, превратить в месиво из органов, капилляров, вен, мяса— самый лучший вариант. Ацуши был бледен, как Смерть, губы потеряли свой алый оттенок и были искусаны до крови так, что даже корочкой засохшей крови не покрылись. Он сильно исхудал, а на руках Осаму выглядел, как тряпичная кукла, марионетка. Но уж точно не выглядел нормально! — Ой, Акутагава-кун! Не можешь подержать? А то он что-то слишком тяжёлый. — Сказал Дазай, скрывая растерянность и страх за кохая за беспечной улыбкой, поправляя на своих руках Накаджиму без сознания. Кто так берёт на руки столь нежное существо?! Он же ему так шею сломает! — Могу. — Рюноскэ прятал злость, ярость, беспокойство, страх за холодной маской безразличия. Он аккуратно взял парня с чужих рук и поудобнее устроил на своих, чтобы Ацуши было удобно. Тяжёлый?! Да он похудел минимум на шесть кило! А он весил 55! Да и горячий к тому же… Да у него жар! — Дазай, ты теряешь форму. — Думаешь? — Знаю. На последнем мед. осмотре Накаджима весил 55 килограмм, и также нас взвешивали вместе. Зачем не знаю. Так как весы были не слишком-то и огромные, то мне пришлось брать Накаджиму на руки. И я могу с точностью сказать, что тогда он весил по ощущениям намного больше! Акутагава был в бешенстве. Когда он смотрел в это бледное, словно потерявшее жизнь лицо, то Рюноскэ невольно вспоминал, как Ацуши, его милый мальчик Ацуши лучезарно и ласково, но тонко улыбался ему, говоря искренние слова любви, и от этого ему становилось паршиво. Он сам — Акутагава Рюноскэ — довёл его до этого состояния. Он сам виноват, что Ацуши сейчас лежит безвольной куклой на его же руках. Как только он проснётся, Рюноскэ обязательно попросит прощения. Или же просто расплачется от эмоций. И какая разница, что он всё время играл роль сильного актива? Он готов показать Ацуши весь спектр своих эмоций. Он готов показать ему все свои слабости, рассказать все свои секреты. Читать свои любимые стихи. Готовить ему хоть каждый день. Лишь бы снова просто увидеть бесконечно влюбленный, всегда нежный и столь ласковый взгляд фиалково-золотых глаз. Когда медсёстры всё же соизволили прибежать, то увидев мафиози немного опешили и испугались, а также поняли, что этого пациента нужно класть в V. I. P. палату. Иначе они останутся без работы до конца своих дней. Пустых палат было так много, что можно было треть населения Токио положить. А все V. I. P. палаты тем более были свободны. Детективы — Куникида, Танидзаки, Наоми и Дазай — были удивлены. А Рюноскэ спокойно шёл вперёд за персоналом в палату. — Акутагава-кун, он не проснулся? — Спросил Дазай. Его тон бесил не меньше, чем собственная никчёмность и бесполезность Рюноскэ в данной ситуации. — Он не проснётся по мановению волшебной палочки, Дазай! И нельзя было раньше заметить его плачевное состояние?! Я учился в медицинском и поверь я вижу, что у него переутомление! Не знаете как следить за детьми — звоните мне! У меня племянник и племянница, пять и три года! Я знаю, как найти общий язык с детьми! — Ацуши жался к нему и хватал кулачками жабо, хватался за складки на рубашке и за плащ. А у Акутагавы сердце обливалось кровью, и он хотел остаться с ним наедине как можно быстрее. Для чего? Чтобы взять его за руку, сжать в сильной хватке маленькую, миниатюрную ладошку и просто-напросто разрыдаться. Он хотел молить о прощении у Ацуши, и всё равно, что он без сознания. Рюноскэ повторит все свои слова, когда его любимый мальчик проснётся. Он готов упасть на колени перед ним и молить, умолять его. Но внешне он держался спокойно, безучастно и просто равнодушно. — Хорошо… Может тогда внештатным сотрудником устроишься? — Тот же тон. И так же бесит. — Тогда Накаджима устроится внештатным сотрудником в Мафию. Будет проще за ним следить. — Акутагава говорил несерьёзно. Он не поведёт это Солнышко в столь тёмное место. Оно светит только для него. Все понимали, что это несерьёзно. Но идея была хорошей, но лишь с другой и неизвестной стороны медали. Ацуши проснулся ближе к рассвету через три дня. Тогда он очень сильно испугался. Тогда Накаджима подорвался с места, сел слишком резко, но сознание снова не потерял. Слишком долго просыпался. Когда он огляделся, то понял, что он находится в больнице. Да и оборудование, к которому он подключен, подтвердило его предположения. Когда он внимательно осмотрелся, то увидел, что совсем рядом с ним на стуле в очень неудобном положении полу-сидел, полу-лежал… Рюноскэ. Он сложил руки на койке, как первоклассник и положил на них голову, а одна рука держала холодную ладонь парня, другая же держала небольшой сборник стихов. Ацуши прислушался и сквозь писк кардиографа услышал тихое сопение и размеренное дыхание. Ацуши расплакался просто от одного вида Акутагавы. Он зажал рот ладошкой свободной от прибора, помогающего проверить его пульс, чтобы хоть как-то заглушить звуки, но… Но Рюноскэ открыл глаза. Он обеспокоенно поднял голову, когда увидел, что его мальчик сел на койке. Он слишком резко метнулся, чтобы включить ночник, который стоял на тумбочке. Тогда Ацуши удивился и даже на секунду другую прекратил рыдать и прижал руку ещё плотнее, а потом и вовсе опустил её. Глаза Рюноскэ были красными, а на ресницах застыла солёная влага. По щекам Рюноскэ просто катились слёзы. Акутагава…просто…плакал… Ацуши не мог поверить своим глазам. Рюноскэ плакал, смотря ему в глаза. Он показывал ему свою слабость. Обычно в их отношениях Акутагава не показывал своих слабостей, он старался выглядеть сильным активом, показывая кто здесь главный. А тут… Вот так просто… Они не знали сколько просидели, просто смотря друг на друга и друг другу в глаза. Но они знали, что не могут сказать ни слова. Только слёзы. Только всхлипы. А потом Ацуши просто протянул к Рюноскэ руки, совсем как ребёнок. Акутагава не бросился к нему, нет. Это просто не такой момент. Он раскрыл руки для объятий и, перебравшись на койку к Накаджиме, стараясь не трогать провода, аккуратно притянул его к себе. Он был таким осторожным и чутким… Ацуши не был таким же. Он резко прижался к Рюноскэ и заключил его в свои объятия. Рюноскэ понимал его. И уж тем более не был против. Мог бы Ацуши умереть? Разве что из-за халатности медсестёр, медбратьев и врачей. Рюноскэ плакал из-за того, что довёл Ацуши до этого состояния своими руками и своим дурным языком. Они просто обнимались. И это было лучше, чем что-либо другое. Но объятия не могли помочь Акутагаве. Рюноскэ понимал, что он не заслуживает прощения. Он не заслуживает этого милого и наивного, как котёнок — что недалеко от истины — мальчика. Но этот самый мальчик доказывает ему обратное. Снова и снова. Из раза в раз. И Акутагава благодарен своему мальчику за это. В том, что он принадлежит только ему, только Рюноскэ больше не было сомнений. Стоило увидеть бледного, как сама Смерть Ацуши, который буквально сливался цветом кожи с постельным бельём, как ревность притупилась. На её место пришло понимание и вина. Никто не хотел говорить и слова. Да и слова были просто-напросто не нужны. Но хотелось. Хотелось сказать, что всё хорошо, что это просто дурной сон, кошмар не более. Но слова застряли в горле вместе с неприятным комом слёз. Им нужен был только покой и тишина. И тихие всхлипывания друг друга. Спокойно Ацуши пролежал в больнице полтора месяца. Он не сильно рвался побыстрее на свободу от этих стен. Было спокойно, а навещающий каждый день Рюноскэ давал надежду на… Просто надежду. Ни на что. Просто надежду. Но он знал на что именно. На то, что между ними есть и будет этот огонь, который просто может перерасти в пожарище и просто спалить всю Йокогаму до тла, но при этом не сжечь ничего. Стоит только добавить немного слов и ласку. Ацуши шёл на поправку. Тон его кожи стал более менее нормальным. А глаза начинали гореть, искрить и обретать краски. Это отмечали врачи и медсёстры, и они были рады, что такой сложный пациент выздоравливает. В больнице кроме Ацуши лежало всего лишь три человека: Льюис Миллер — англичанин, но вырос в Японии; Михо Кицунэ — милая белая девочка тринадцати лет, которая слишком часто болеет, буквально недавно переболела ангиной и вот — снова температура; Юки Танака — неудачник парень, который сломал себе ногу, спускаясь с чердака. Больше всего Ацуши общался с маленькой Кицунэ. Почему она была белой? Она альбинос. У неё белые волосы, белая кожа, белые брови, белоснежные ресницы и красные глаза. Но Ацуши она нравилась. Торпеда, неугомонная шутница и баловница, которая спокойно могла с голосом мудреца говорить такую чушь, что было невозможно не смеяться. Она буквально заставляла Ацуши радоваться жизни снова. Она училась с репетиторами, которые приходили к ней каждый день и часто бегала к Накаджиме за помощью — умом она блистала, только шутя. Бывало, что Накаджима и сам был в тупике, а потом вспоминал что-то из своего сурового школьного возраста и объяснял. Девочка всё схватывала на лету. Только видимо Ацуши говорил слишком просто, будучи простым сиротой, который учился в самой простой школе, раз Михо не понимала репетиторов, которые говорили правильно, но заумно для девочки. Детективы не навещали Накаджиму очень долго. Два месяца точно. А потом вот так просто заявились всем составом, даже Рампо соизволил снизойти до младшего сотрудника Агентства после Кёки. Девочка, когда увидела Ацуши, то просто не узнала парня. На нём была простая медицинская белая рубаха до колен, которая сливалась с оттенком кожи — Накаджима в бледности не уступает даже Рюноскэ, шерстяной чёрный и тёплый кардиган до середины бедер — его часто знобило, даже если в помещении было жарко, — он подчёркивал аристакратическую бледность кожи, создавая контраст между чернотой шерсти и бледностью кожи Ацуши, как говорил Акутагава. И туфли-лодочки на ногах, которые скорее на балетки похожи, чем на туфли. Почему она его не узнала? Просто он выглядел слишком счастливо, чем тогда, два месяца назад. А ещё он шёл и смеялся с Акутагавой. А ещё он сильно исхудал. — Спорим ты не сможешь поднять меня на руки, Аку-кун? Просто ты у нас такой хрупкий, что даже такую пушинку поднять не сможешь! — Я не виноват в том, что ты весишь, как пушинка. Ел бы больше запросто бы мышечную массу набрал. — Ты и сам знаешь, что я просто не могу и не хочу есть! Апатия просто так не лечится! — Парень встал, поставив руки в бока. — Чего ты хочешь? — Я хочу-у… Чтобы ты прочитал мне ту книжку со стихами снова! — Сказал Ацуши, указав своим длинным указательным пальцем на Акутагаву. — Хотеть не вредно, Нака-кун. Тем более, что у тебя гости, а у меня заканчивается перерыв. Удачи, — Рюноскэ тонко улыбнулся и, слегка хлопнув Ацуши по плечу, поспешил удалиться. — Передай привет Рико и Рики! — Как в рупор прокричал Ацуши, смотря, как Акутагава заворачивает за угол. Ему хотелось провести время с коллегами, которые стали ему семьёй, но… Просто Рюноскэ был ближе, чем кто-либо. Только он видит в Ацуши не одного невинного и наивного ребёнка, а взрослого и решительного, страстного любовника. И только Ацуши видит в Рюноскэ не обиженного юношу с синдромом брошенного кохая, а мягкого и нежного парня, который может и умеет дарить ласку, а не причинять боль. И просто умеет любить. Ацуши был рад их визиту, но… Куникида и Дазай просто чуть не разгромили палату Накаджимы. Его дважды довели до нервного срыва и слёз. Из-за чего? Накаджиме просто прописали морфин, но в ничтожных дозах — с психологической болью справиться сложно, нужен психиатр. А за неимением такового пришлось прописывать морфий. Они получили разрешение и от пациента, и от Акутагавы — без его разрешения нельзя давать пациентам наркотические вещества, если на то нет согласия. Дазай, увидев у койки Ацуши капельницу с морфином, просто чуть не помер от счастья. Такая удача! Такой шанс умереть от передозировки морфином! Ацуши сорвал голос, крича, что если Осаму хочет лишить себя жизни, то пусть — ему надоело спасать своего сэмпая от лап Смерти. Он слетел с катушек, закатил скандал и истерику. Его нервы — струны оставались натянутыми до сих пор и Дазай на них просто-напросто играть не умел. Медсестра еле уложила его на койку, поставила капельницу с «Пипольфеном*» и помогла снова подключить парнишку к кардиографу — пульс был бешеный. Также она попросила посетителей больше не волновать пациента. В худшем случае она просто позовёт охрану, и детективы будут вынуждены прийти в другой раз. Куникида начал орать на Дазая, чтобы прекращал своими шуточками волновать Накаджиму. Иначе он сам его задушит. Всё же пришлось вызывать Акутагаву — посетители были неуправляемыми и не хотели успокаиваться. А Ацуши уже сорвал голос во второй раз, снова зарыдал, пытаясь успокоить своих коллег. Выкидывать детективов за дверь просто бесполезно. Поэтому Рюноскэ решил, что его присутствие запросто успокоит коллег Накаджимы и самого Ацу-чана. — Акутагава-сэмпай! Они не хотят меня слушать! — Прохрипел почти неслышно Ацуши, глотая слёзы, а заодно и стараясь прочистить горло. Акутагава подал ему стакан воды, успокоил поцелуем в лоб — всё равно никто не видит, все заняты перепалкой Дазая и Куникиды, а после, когда парень допил содержимое, просто разбил стекло, чтобы привлечь внимание. У него получилось. — У Вашего коллеги депрессия, переутомление и апатия. Имейте совесть, вам не пять лет. Довести человека до истерики, а потом продолжить его изводить — да даже у Мафии не такие методы пыток! Это просто не достойно поведения взрослых людей! Мне всего лишь двадцать один и я не думаю, что имею права отчитывать уже не мальчиков и не девочек! Идзуми и Миядзавы дело не касается — они молчат, как чёртовы мыши. Берите пример и хватит доводить Ацуши Накаджиму до нервного срыва! — Мужчина снял свой излюбленный плащ, повесил на спинку кресла, которое стояло рядом с койкой Накаджимы, и уселся в то же кресло, закинув ногу на ногу, и сложив руки на груди. Ацуши знает — эта поза означает, что разговор закончен, и тема закрыта. Он был благодарен Рюноскэ за то, что усмирил этих больших детей. Но самолюбие, которое разрослось благодаря тому же Рюноскэ покачнулось — он бы и сам мог их успокоить, если бы слово дали ему. — Акутагава-кун, а ты у нас из бешеной гончей… — Доберман. — Очень хрипло и сипло, но достаточно громко сказал Ацуши. На него тогда устремили разные шестнадцать пар глаз. Но все они отражали одно — удивление. Все кроме Акутагавы. Его такая порода полностью устраивало, да и привыкли они иногда искать ассоциации с животными. — Служебная и немного своенравная собака. Да и Акутагаву просто трудно назвать охотником. Вам ли не знать? — И с чего такие ассоциации? Я, например, не вижу в Акутагаве добермана. Милый и аккуратный бишон фризе. Только чёрненький и беленький одновременно. — Тогда Акутагава и Накаджима не выдержали — одновременно прыснули от смеха и даже, не стесняясь, расхохотались на такое заявление Йосано, которая уселась со стороны капельницы на койку. — Для бишон фризе я слишком высокий и не такой уж и милый. У кого ещё есть предложения? — Мафиози стало весело. — Ротвейлер. — Сказал Куникида, ставя стул рядом с Акутагавой, и усаживаясь на него. — Слишком худой, Куникида-сан. Ротвейлеры погрузнее. Да и дрессируется Акутагава легче, чем эта порода собак. — Вот как? А ты у нас длинношёрстный охос азулес. — У меня не голубые глаза! — Возразил Ацуши. Детективы рассаживались вокруг его постели или на неё — просто вставать Накаджиме больше нельзя. — Ты очень особенный и уникальный в своём роде охос азулес, Ацуши-чан! Они проговорили весь день ни о чём, шутили и смеялись, но после у Ацуши лишь ещё сильнее разболелась голова, которая не переставала болеть даже ночью, и ему ещё сильнее захотелось спать. Ну или умереть. Что лучше Ацуши не знал, да и особо знать не хотел. Но когда друзья ушли, то он уныло оглядел все подарки, которые принесли коллеги. Его взгляд задержался на огромном и невероятно мягком кролике, который подарила «малышка Кёка-чан». Он перевёл взгляд на Акутагаву, который уже довольно длительное время молчал и глядел в одну точку. — Ты можешь сжечь этого кролика. Я не против. Но думаю, что Кёка немного удивится, когда не найдёт свою игрушку. Но она уж больно бьёт по моему мужскому самолюбию. Придумал. Я передарю несчастную игрушку Кицунэ. У неё как раз настроение портится началось. Акутагава тогда лишь кивнул, но ревности он просто не чувствовал, когда Идзуми дарила слишком девчачью плюшевую игрушку Ацуши. Он был просто благодарен в какой-то мере его коллегам, что растормошили Ацуши. Но это чувство было мимолётным. Когда детективы пришли в следующий раз, то Акутагава сдерживался, чтобы ненароком не убить всех, кроме Дазая Расёмоном. Осаму всё равно не умрёт. Они довели Ацуши до слёз снова и явно хотели, чтобы Рюноскэ об этом не узнал. Но госпожа Судьба также как и мисс Фортуна не на их стороне. Акутагава зашёл в палату прямо в тот момент, когда Дазай сидел на корточках перед рыдающим, как ребёнок Ацуши и пытался его успокоить, но увы и ах — Ацуши просто не хотел останавливаться и просто продолжал хныкать и лить слёзы, как самый настоящий пятилетний ребёнок. Рюноскэ чуть не убил Дазая и с трудом сдерживал свой гнев. Он не торопился помогать, он просто ждал, когда Ацуши обратит своё внимание на него и потянется к нему, безмолвно прося его успокоить. Почему-то успокоить Накаджиму мог только Акутагава. Ни один ни другой не знали почему именно, но они просто привыкли. Да и это тешило собственническую натуру Аку-куна. Ацуши посмотрел на Рюноскэ. В его глазах, заполненных слезами была кричащая мольба и немая просьба. Но также он заплакал ещё сильнее и теперь уж точно не собирался слушать бред Осаму. — Слезами ничего не изменишь, потому что миру нет дела до твоих слез, Ацуши! Хватит рыдать! Тебе девятнадцать лет! Ну, что ты! Ну ладно, я погорячился! — Шатен начинал закипать. — Хватит! Накахара-сан говорил, что ты запросто можешь довести до слёз любого! Но сейчас ты заткнёшь свой поганый рот и будешь сидеть тихо, как мышь и ничего и никого не трогать! Поверь, я могу исполнить твою лживую мечту в любой момент! А теперь просто отойди от Ацуши и дай мне его успокоить. — Поначалу Акутагава кричал. Но потом успокоился и спокойной поступью пошёл к своему мальчику. — Спорю на десять тысяч йен, что у тебя ничего не выйдет. Он меня даже не слушает. И слушать не хочет. — Осаму встал и, отряхнув свои бежевые штаны, отошёл от своего кохая. — Спорим. Ацуши-кун, руби. — Ацуши удивился, но дрожащей рукой разрубил рукопожатие. Руку он не убрал. — И что в этот раз? Я надеюсь никто не умер, и тебя просто снова довели. — Ацуши переложил свою ладошку на руку Рюноскэ и сильно сжал, до белеющих костяшек. — Значит всё-таки довели. — Акутагава тоже сел на корточки перед Ацуши. Только не совсем перед ним, а аккурат между острых коленей. — Хм-м… Тебе нравится, когда я читаю стихи. Ты сразу становишься таким тихим и спокойным. Тогда слушай: Ты плачешь — светятся слезой Ресницы синих глаз. Фиалка, полная росой, Роняет свой алмаз. Ты улыбнулась — пред тобой Сапфира блеск погас: Его затмил огонь живой, Сиянье синих глаз. Вечерних облаков кайма Хранит свой нежный цвет, Когда весь мир объяла тьма И солнца в небе нет. Так в глубину душевных туч Твой проникает взгляд: Пускай погас последний луч — В душе горит закат.** Ацуши и вправду успокоился. Не прошло и десяти минут, как он уже вытирал слёзы своей маленькой ладошкой и рукавом кофты и тихо без возмущения в голосе возмущался, что у него не голубые и не синие глаза. Но в целом он успокоился. — У меня щас взорвётся голова. Можешь поставить мне капельницу с морфином? — Рюноскэ не нужно просить дважды. — Ты даже не спросишь из-за чего? — Чтобы ты снова плакал? Знаешь мне иногда кажется, будто ты считаешь меня просто каким-то конченым садистом. Акутагава решил, что выгонять коллег Ацуши будет просто верхом грубости. Поэтому он решил, что будет назначать эти встречи сам, а то Накаджима лишится последних нервных клеток. Через месяц Ацуши не совсем выздоровел, но на щёчках появился здоровый румянец, а глаза загорелись ещё сильнее, поэтому его выписали. Правда тон кожи остался почти тот же. Слишком бледный, но хотя бы перестал сливаться с белыми простынями и одеялом. Хоть что-то. Ацуши был просто рад наконец прогуляться по городу и просто вдохнуть воздух полный выхлопов и обыкновенной человеческой суеты. Он пропустил Танабату и это заставило его немного погрустить. Ацуши так хотел растормошить Рюноскэ, но похоже госпожа Судьба была в очередной раз против. Рюноскэ же был просто счастлив и не скрывал этого. Он шутил, а Ацуши смеялся скорее не над самой шуткой, а над чувством юмора Рюноскэ. Они зашли в то самое кафе, где Ацуши впервые показал свои навыки игры на фортепиано. Акутагава немного расстроился, что не взял с собой скрипку. Но Ацуши не дал ему грустить. Он придумал кое-что интересное, что непременно входит в разряд «Детские развлечения». Он попробовал научить Рюноскэ играть «Маленькую звёздочку» Моцарта. Он был очень тактичен, чуток и пытался научить Рюноскэ хотя бы сыграть начало. Ацуши понимал, что для скрипача это мука, тем более, что скрипка намного меньше, чем тот же рояль. Рюноскэ пообещал, что тоже попробует научить Ацуши поиграть на скрипке Шумана «Грёзы». В отместку. Обещание Рюноскэ было так и не выполнено. Просто надо же вознаграждать за такие мучения людей, которые ни разу не сидели за фоно. Раньше Рюноскэ просто не понимал, что значит выражение «изголодаться по чужому телу». Но спустя три месяца без интимных отношений с Ацуши, он запросто понял, что это значит. Он просто скучал по податливому телу Ацуши, которое отвечало мурашками или дрожанием на все его ласки. Он просто скучал по нежной молочной коже, которая на вкус была в стократ слаще инжира. Он просто скучал по тонкому голосу, который просил не останавливаться ни в коем случае. Он просто скучал по бесстыдно стонущему во весь голос Ацуши. Он просто скучал по поцелуям с Ацуши. Он просто скучал по Ацуши и самому Ацуши не нужно быть гением, как Рампо, чтобы это понять. На следующий день Ацуши просто-напросто не смог встать. Всё тело болело, а мышцы ныли. Но в целом Ацуши просто был счастлив, что смог доставить удовольствие своему любимому Рюноскэ. Но не встал он с постели не только потому что у него всё болело, ломило и ныло, а также из-за того, что у него поднялась температура. Не самый лучший коктейль эмоций и ощущений. Но со своим иммунитетом Ацуши ничего поделать не мог. Тем более после того, что было. Акутагава же не был сильно расстроен — на улице было холодно и даже сыро, но для начала октября в таком портовом городе как Йокогама это было нормальным и самым обычным явлением. Для себя и Ацуши он нашёл отличное развлечение — стихи. Мальчик и до этого знал, что Рюноскэ неровно дышит не только к нему, но и к стихотворениям различных поэтов разных эпох и стран. Больше всего Рюноскэ нравится Байрон. Почему именно, не знает и сам младший Акутагава. Мальчик знал, но почти никогда не слышал чтения Рюноскэ. Он просил, однажды даже умолял прочитать ему хоть что-то, но Рюноскэ упирался рогами в отказ, но несколько стихотворений прочитал. Если он и слышал, то запоминал каждый звук, каждое колебание голоса. И вот Ацуши всё же услышал, как читает Рюноскэ. Мягкий, нежный баритон с незаметной хрипотцой стал центром внимания Ацуши. Акутагава читал свои любимые стихотворения, которые знал и знает наизусть. Он делился с Ацуши кусочком своей души. И Ацуши охотно принял этот осколок дрожащими от неуверенности руками. Рюноскэ читал стихи своему Солнышку целый день и даже не делал перерывы на отдых или еду. Но вечером, когда Ацуши почувствовал себя намного лучше решил, что если у Солнца начал появляться аппетит, то нужно побаловать его чем-то кроме кацудона, отядзукэ, рамэна, удона, мисо и так далее. И придумал — каццу-карри. Его малыш вряд ли пробовал такое простое, но вкусное блюдо. Такое же вкусное, как и сам Ацуши. Так как Ацуши дали ещё неделю отдыха, то у них оставалось ещё целых 120 часов совместного времяпровождения. Ацуши почему-то не хотелось идти куда-либо в холод, когда его и так иногда знобит. С кардиганом он не расставался. Поэтому он решил, что нужно найти какие-то развлечения, которые не понесут за собой сильных разрушений и тем более ссор. Чтобы хоть что-то найти пришлось вычистить квартиру Рюноскэ сверху донизу и это была самая грандиозная и весёлая уборка в их совместной жизни. Перебирая шкаф, Ацуши повелел выкинуть меньше половины вещей, которые принадлежали Рюноскэ. Они были либо малы, либо выцвели, либо больше не подлежали ремонту. Ацуши вообще редко командует. Но после трёх месяцев в больнице решил, что он тоже имеет право раздавать команды Рюноскэ направо и налево, как это делал Акутагава. Сам Рюноскэ не был против. В его огромной квартире давно пора бы уже сделать генеральную уборку. Только они не рассчитывали, что будут убираться до глубокой ночи. Как они заснули? Рюноскэ решил присесть в своё любимое кресло. Бежевого цвета и чертовски мягкое. И почти что размером с маленький диванчик. И с огромными подлокотниками. Ацуши же просто присел на подлокотник и приобнял его за плечи. А Рюноскэ просто посадил его к себе на колени. Просто подарил ему сухой нежный и чувственный поцелуй. — Я говорил, что ты очень, просто невообразимо красив? Я говорил как сильно тебя люблю? — Да. Каждый… Каждый раз когда молишь о… молишь о прощении. И… Рюноскэ, сколько раз мне надо сказать, что я тебя простил, что я тоже тебя люблю? — Ацуши взял лицо Рюноскэ в чашу ладоней. — И не меньше, чем ты. И хватит меня расстраивать. Я люблю тебя. Люблю. Я сижу на твоих коленях. Я нахожусь в твоей квартире, в твоём доме. Я не ненавижу тебя. Я тебя люблю. Рюноскэ, я люблю тебя! — Тогда Ацуши перешёл на крик. — Люблю! Люблю! Люблю! До умопомрачения! До мокрых снов! До крика и стонов! Люблю! Обожаю! Я обожаю всего тебя! Я люблю твой запах! Твои глаза! Твой взгляд! Я люблю твои волосы! Они мягкие и шёлковые… — Ацуши быстро успокоился и стал даже клевать носом. — У тебя мягкая и нежная кожа. Ты бледный, как какой-нибудь аристократ из Европы XIX века. Ты краше меня. Намного. И я правда люблю тебя. И я правда простил тебя. Просто прими это. Просто прими мою любовь. Просто прими моё всепрощение. Ты принял то, что я всегда рядом. — Ацуши чуть не заснул. — То что я всегда помогаю. То что ты нуждаешься во мне. Так просто прими и это. — Хорошо. Я буду стараться. Ты клюёшь носом, котёнок. Пойдём в кровать? Там мягко и удобно. — Здесь тоже мягко и удобно. Назови меня так ещё раз. — Котёнок. Мой маленький котёнок. Милый и ласковый котёнок. — Тебе надо побриться… А то скоро трёхдневная щетина превратится в бороду… Ацуши всё же заснул на коленях Акутагавы. Он положил голову ему на плечо, а руками обнял Рюноскэ за талию. Сам Рюноскэ заснул следом за Ацуши, обняв того за тонкую талию, и прижав к себе. Проснулись они рано. В восемь утра. Что их разбудило? Стук в дверь и трезвон дверного звонка. Тогда Акутагава был готов убить всех и вся. Кроме Ацуши. Кто это был? О, это был Дазай, который точно не ожидал, что ему откроет дверь злой, как Дьявол Рюноскэ причём в одежде, а не в пижаме или халате. Ну или хотя бы в домашних штанах. Но не в домашней одежде. Причём явно помятой. Также Дазай явно не ожидал увидеть в квартире мафиози зевающего во весь рот Ацуши. В одежде мафиози. В рубашке и брюках мафиози. Ацуши в одежде Акутагавы, в доме Акутагавы, в кресле Акутагавы выглядел слишком по-домашнему. Сам Ацуши был немного удивлён появлению своего сэмпая в квартире своего бывшего кохая. Но быстро собрался и предложил чай или кофе. Шатен выбрал кофе. Накаджима же как-то потускнел и недовольно потопал на кухню. И на ходу спрашивая, куда Рюноскэ дел кофе на этот раз. У Рюноскэ, который просто решил последовать совету и побриться. Осаму просидел у них дома до самого вечера и явно собирался ещё и ночевать где-нибудь на диванчике. Такое развитие событий не устраивало ни Рюноскэ, ни Ацуши. Суицидник был слишком шумным и открыто негодовал, как Акутагава — коренной житель Японии — мог обустроить квартиру в европейском, а именно во французском, но тёмном стиле. Рюноскэ устал говорить о том, что Осаму это не касается, и что уже давно пора бы уже замолчать. Ацуши же просто послал всё туда, где жизнь берёт начало и просто заснул прямо так — сидя на диване, подогнув ноги под себя, и устроив голову на плече у Рюноскэ. Только когда Дазай был уверен, что Ацуши точно заснул и точно не будет их слушать, он тихо начал свой рассказ: зачем он пришёл и почему устроил этот бедлам. Рюноскэ просто с трудом держался, чтобы не покрыть Осаму отборным матом с ног до головы и не послать из его дома куда подальше. Но останавливало уважение к человеку, от которого пришёл шатен. Да и было бы это просто ужасно — Дазай ему душу открывает, а Акутагава его благим матом и пинком под зад за дверь. Когда суицидник замолк, то Рюноскэ сказал что именно он об этой проблеме думает и как её можно исправить. Осаму всё-таки попросился переночевать у него в квартире. На это Рюноскэ сказал где лежит постельное бельё и плед. Ещё он попросил быть тихим, культурным и не тревожить сон Ацуши — тот спит слишком неспокойно после больницы. Ещё дал инструкцию, что если Ацуши проснётся слишком рано, а он — Акутагава — будет спать, то нужно составить ему компанию, его физическое состояние до сих пор несколько нестабильно. Осаму согласился и ответил, что ему не нужно постельное бельё, ему хватит и пледа. Каково же было его удивление, когда Рюноскэ аккуратно подхватил Ацуши, как пушинку на руки и понёс в спальню, но ничего говорить не стал — это не его дом, а у Ацуши проблемы и ему нужно спать на кровати. На следующий день Дазай проснулся от того, что Накаджима чуть не упал, поскользнувшись на ламинате. Увидеть Ацуши с утра пораньше в одной белоснежной, но мятой рубашке Рюноскэ и чёрных укороченных боксёрах было немного странно. Но он был таким милым, что Осаму ему простил ранний подъём. Шатен не решился будить Рюноскэ, поэтому последовал инструкции. Оказалось, что Ацуши очень даже… Ничего. Особенно в некоторых местах. Эти мысли Осаму прятал куда подальше и мысленно давал себе пощёчины. «Ацуши — невинное и милое существо. А ты — просто натурал. Ты — просто гетеросексуал. Просто у тебя давно не было секса. А у Ацуши просто довольно-таки… Нет! Осаму, ты взрослый и состоятельный мужчина! Любая девушка запросто прыгнет под тебя, если ты не будешь говорить о суициде. И хватит смотреть на зад Накаджимы! Он просто твой кохай и коллега. И просто чёртов девственник!» — Ацуши, ты… У тебя уже была интимная близость? — Ох… Да. У меня уже был секс. — Ацуши мило покраснел, но улыбнулся. Распутно. Пошло. Сексуально. — А что? На молоденьких мальчиков потянуло, Дазай-сан? — Он изогнулся, как кошка, когда ставил кружку с кофе перед Осаму. — Вынужден Вас расстроить. Просто я уже кое-кому принадлежу. И, Боже, у Вас утренний стояк. Занятия онанизмом не запрещены законодательством Японии. На ручке двери есть собачка. Не забудьте закрыть. Я подержу кофе горячим, пока Вы не закончили. Удачи. Жестокий и пошлый. Милый и сексуальный. Какая девушка его терпит? Если бы Дазай знал, что его не терпят, а любят и не девушка, а парень, то наверняка упал бы в обморок. Они больше не вспоминали об этом. Они оба забыли про этот очень неловкий, но правдивый инцидент. Сразу же после того, как Осаму ушёл. Акутагава знал о нём. Ацуши рассказал. Рассказал сам. И они вместе посмеялись. Рюноскэ ещё тогда вслух сказал какой же Ацуши засранец. Ацуши же шуточно толкнул его в плечо. Они долго смеялись. Сейчас же был вечер предпоследнего дня больничного Ацуши. Они даже камин разожгли. Газовый, но камин же. Он создавал ощущение тепла. Уюта. Нежности. А Ацуши под боком… Нежный, тёплый и любимый мальчик. Невинный? Только когда не возбуждён. Но любимый. Всегда и везде. И любимый только для Рюноскэ. Акутагава, казалось, всегда любил его. Не думал об этом около полутора лет назад. Но… Он просто смог понять. Он просто смог принять это. Он просто понял — он может любить. Он может не только убивать. Он может не только пытать. Он может не только мучить и причинять боль. Рюноскэ просто может любить. Рюноскэ просто может быть нежным. Рюноскэ просто может дарить ласку. Рюноскэ просто может быть чутким. Рюноскэ просто может всё. И это «всё» разрешил ему Ацуши. Ацуши — просто сплошная эрогенная зона младшего Акутагавы. Ацуши — просто любовь младшего Акутагавы. Ацуши — просто жизнь младшего Акутагавы. Ацуши — просто смысл младшего Акутагавы. Ацуши — просто всё Акутагавы Рюноскэ. Разве за полтора года человек может так просто изменить все свои принципы и жизненные устои? Рюноскэ раньше не верил, что любовь вообще существует. Он верил, что в этом прогнившем мире есть только боль, жестокость, лицемерие, ложь и похоть. Но… Опять Ацуши. С ним просто случился Ацуши. И если он исчезнет, то Акутагава Рюноскэ никогда не станет прежним. Он станет намного хуже. Но… Ацуши просто никогда не исчезнет. Только через труп Рюноскэ. И… Ацуши просто всегда будет рядом. Несмотря ни на что. Ни на боль, ни на жестокость, ни на лицемерие, ни на ложь, ни на похоть. Ацуши просто будет рядом, просто потому что любит. — Ты просто будь! Лучом! Дождем! Снежинкой! Дыши со мной, держи меня в руках! Скажи мне путь и будь моей тропинкой, Будь ангелом, в забытых моих снах. Ты просто будь! Затмением! Загадкой! Не верь словам! Вся правда в глубине… Обманом будь и ложью горько-сладкой, Надеждой будь, что теплится во мне! Ты просто будь! Грехом! Ошибкой! Верностью! Смотри в глаза, читай меня всегда! Ты страстью будь и самой сильной нежностью, Ведь ты — мой плен и лучшая «беда»… Ты просто будь! Терпением! Прозрением! Будь светом, уходящим в полумрак! И даже если, вдруг, ты станешь невезением, Ты только будь! … Мне без тебя никак***… На эти слова Ацуши тепло улыбнулся и нежно поцеловал своего ручного добермана в губы. Мягко. Сухо. И оторвавшись сказал: — Я никуда не денусь. Я всегда буду рядом. И всегда буду любить тебя, Рюноскэ. Мой так просто любимый, Рюноскэ. Они недолго ещё сидели. Завтра они устроят себе незабываемый день в центре. Они молодые или нет? Можно будет просто подурачиться, несмотря на культуру Японии и статус. Можно будет просто показывать свои чувства и не прятаться. И может… И может Ацуши просто придёт послезавтра на работу и скажет: — Рампо-сан, Вы же уже давно знаете кто моя вторая половинка, не правда ли? Так скажите! Посмотрим какой Вы Великий детектив!