Моё АСМР

Какаши с тихим шорохом приспускает маску и зажимает в сухих губах фильтр. Дешёвая зажигалка из ближайшего супермаркета неприятно потрескивает под большим пальцем, скребёт неровным железным кольцом по кремню. Затем вспыхивает маленьким огоньком. Бумага шелестит, чернеет и превращается в пепел. Спускается размеренным серым водопадом к гранитной плите. Выгравированное “Асума Сарутоби” подёргивается сигаретной пылью. За неровной границей крон проступает последними лучами закат. Тени ползут по траве и сгущаются, резко контрастируют с ало-жёлтыми оттенками вечереющего кладбища. Какаши щурится на свет, затягивается непозволительно долго, но уже через три затяжки присаживается на корточки и тушит сигарету о чернеющую землю возле могилы. Угольная проплешина среди короткой травы остаётся особой памятью о шиноби: Шикамару курит по несколько сигарет за раз, и за всю череду его визитов земля покорно принимает этот ритуал. Пепел стирается чернотой углей, бычки скрючиваются, как негнущиеся суставы стариков, и вот через несколько лет природа сама отдаёт свою маленькую часть на растерзание чужой памяти. Хатаке, к счастью или сожалению, не Шикамару. Он закуривает от усталости, ища в никотине какое-то успокоение, знакомое покойному другу. Но каждый раз неминуемо сминает половину сигареты, тушит и выбрасывает новенькую пачку в мусорный бак у ворот. Ему никак. Вероятно, умершие остаются со своими привычками, так и не раскрывая глубины своей тяги, а ему, живому, ещё предстоит найти свои. Только ни потёртые страницы, ни сигареты, ни отчаянные попытки не сдаваться не помогают понять и принять самого себя. Каменное лицо, отбрасывающее тень на предшествующие лики Хокаге, также безмолвно и одиноко — Какаши до сих пор не понимает, как его маска с протектором оказалась рядом с его учителем, великими шиноби листа. Объективно он понимает выбор старейшин и Пятой: опытный шиноби, прошедший через две войны, умело ориентирующийся в ситуации, что на поле боя, что на политической арене. Старейшинам симпатично его хладнокровие, здравомыслие и расчётливый ум, а Пятая не понаслышке знает, как предан и смел Хатаке в своей защите деревни, друзей и будущего. Такие и становятся Хокаге. Только Какаши, несмотря на свои положительные черты, ещё очень хорошо знаком с отрицательными: за маской спокойствия и рассудительности он прячет свою собственную потерянность и одиночество; за расчётом и верностью моральным ценностям страны он давно стал изменником собственных. Все, кто дорог — под одинаковыми плитами остатками праха. Всё, что от него осталось — шёпот на чужих губах о былых встречах. А сейчас он чужим телом и званием штампует печати в бумажках, изредка пьёт саке с товарищем в инвалидной коляске. Гай пытается быть таким же, каким и был, но даже в его глазах читается усталость и отрешённость. Они не на своих местах, а сил искать свои давно не осталось. — Как там твои?.. — утирая лоснящиеся губы от жира, спрашивает Майто и тянется за скумбрией. — Как успехи?.. — Наруто скоро получит джонина, Сакура неделю тому назад стала главой госпиталя, — будничным тоном отвечает Какаши и осушает сакадзуки. — Саске где-то возле страны Снега. Им бы говорить о детях, жёнах, бытовухе — но ничего нет. Остались только ученики. И то, в их жизни они разбираются даже хуже, чем разведённые родители, живущие в других селениях: пара фактов об успехах, примерное представление о том, как они выглядят и что любят есть. Одним из вечеров Гай даже роняет, что им следует подыскать себе женщин. Какаши солидарно кивает, но оба прекрасно понимают, что ни один из них этого не сделает. За них без особых проблем готова выйти добрая сотня претенденток от накодо: они будут молоды, свежи и покорны. Будут готовить ресторанное меню каждый вечер, не станут спрашивать про дела деревни и будут раздвигать ноги по расписанию. Только вот нужно ли это им, мужикам за тридцать — о таком грезят лет в семнадцать-двадцать, когда сердца разбиты красавицами-сверстницами и хочется просто вкусно поесть, потрахаться и оставаться свободным. А сейчас ничего не хочется. Ни секса, ни тёплого ужина. Даже иногда жить — но железная выдержка и объективное понимание своего статуса не позволяют долго думать о подобном. Какаши в свои двадцать о таком не думал — были другие мысли и проблемы. А сейчас и подавно: много времени прошло, чтобы восполнять упущения юности. Он спокоен, но спокойствие его всего лишь следствие безграничной усталости. Он крепко спит по ночам не от того, что кошмары больше не лезут в голову — сил не остаётся думать, а подсознание каждую ночь простирает пустую черноту под его веками. В семнадцать — мечта для искалеченного жизнью шиноби. В тридцать — уж лучше бы кошмары, там хоть что-то происходит. Перед назначением на пост Какаши отправляется с Гаем в короткий отпуск, но даже на источниках видит остатки войны: по деревням гуляют слухи, в газетах сплошняком статьи про героев и не-героев, на крупных дорогах ведётся стройка. Мир восстанавливается и балансирует на грани, и Хатаке вместе с ним, даже греясь в шикарном номере, подцепляя палочками первосортную рыбу. Улыбки официанток не скрывают его измученности, наоборот — сияют и контрастируют. Прошло уже больше пяти лет — и чувство покинутости и апатии только усугубляются с каждым прожитым днём. Шестой рад только одному — скоро он передаст бразды правления Наруто, и его больше не станут трогать и пытаться вытянуть из него остатки хоть каких-то эмоций: торжественных улыбок на мероприятиях, от которых ползут едва видимые морщинки возле глаз, холодных переговоров, где подчёркиваются его стальные глаза и выдержка. Он идёт на обследование в госпиталь, заранее репетируя дежурные фразы для бывшей ученицы. Она изредка мелькала в его жизни, но скорее так, мимолётно: у неё было столько планов и дел, и Какаши явно был не самым значимым из них. Поэтому долго надоедать ей ему совершенно не хочется. Оттого он так откровенно теряется в проёме, когда распахивает дверь и встречается глазами с Харуно. Образ Сакуры за несколько лет подтирается в его памяти, блёкнет и остаётся только общими чертами. Сама она, время от времени появляясь перед ним, настолько быстро убегает, что заметить её перемены он попросту не успевает. Теперь же у него есть целые полчаса, чтобы разглядеть её как следует. Но, кажется, ему не хватит этих тридцати минут. Сначала он просто думает, что отвык от неё. Потом считает, что с утра в больнице немного другое освещение. Затем каменеет и понимает, что она просто выросла. И сейчас эта девушка, стоящая в белоснежном халате и улыбающаяся так мягко, действительно двадцатитрёхлетняя Сакура Харуно. — Я очень рада, что вы наконец пришли, — Утренние лучи серебром залегают на нескольких прядях, тонкими нитями очерчивают выбившиеся волоски. — Садитесь, я так давно с вами не виделась. Вы такой занятой сейчас человек, что мне всегда неловко вас отвлекать. Она плывёт по помещению: в её движениях нет той подростковой импульсивности, она плавно меряет шагами короткое расстояние. Каблуки тихо цокают по полу, но этот стук в тишине и уединённости кабинета звучит так умиротворённо и спокойно. Какаши здоровается. Его голос режет ненужной громкостью, и он осекается: повзрослевшая Сакура не требует к себе повышенного тона, как в пылу сражения, излишне подчёркнутых интонаций, как наивный подросток, не в силах разобрать речь. Он с порога различает эту перемену, и следующее предложение проговаривает так же тихо, как и она. В этой поразительной тишине даже приглушённый голос слышится поразительно чётко. Вбирает в себя все до этого неслышимые вибрации, призвуки. Она улыбается. Не широко и ярко, как Наруто, а так легко, воздушно и женственно — её чуть пухлые губы, мерцающие полупрозрачным блеском, непринуждённо растягиваются в едва заметной и мягкой улыбке. Глаза, укрытые тенью ресниц, спокойны и теплы — в них совершенно не чувствуется та вспыльчивая Харуно, у которой взгляд то слезится, то метает молнии. Какаши присаживается. Сакура садится напротив и чуть подаётся вперёд. Стол едва слышно поскрипывает. — Хотите чаю? — Шестой ощущает дистанцию между ними, но не может оторваться от пристального изучения её лица, которое кажется таким близким. — Знаете, я в последнее время так полюбила чай, что даже на работу несколько принесла... И буквально на днях увидела в магазине чай из соломы овса, и почему-то сразу вспомнила вас. И сейчас вы тут. Сакура смеётся совершенно беззвучно: обнажает ровный ряд верхних зубов, прищуривается и слегка наклоняет голову. Волосы медленно сползают с её плеча, и слышится шорох. Какаши чувствует себя околдованным: её тихий и нежный голос, такой непривычный и чарующий взгляд патиновых глаз. Он бы мог смутиться или отшутиться на такую интимную деталь её реплики, но не может подобрать слов. Ему кажется неуместным вести себя как учитель по отношению к такой красивой девушке, которая и тенью не напоминает ученицу. Да и насколько интимными были её слова остаётся догадываться. Она говорит с ним так легко и непринуждённо, будто он заходит к ней каждый день. Будто только он чувствует эту разительную разницу между шестнадцатилетней Сакурой и двадцатитрёхлетней, а она, как и прежде, видит перед собой именно его. Хатаке выдавливает из себя слова, а Харуно и на секунду не отводит взгляда и совершенно не обращает внимания на его потерянность. — Сейчас налью тогда вам чашечку. Какой вам, Какаши-сенсей? Наверное, успокаивающий, раз вы впервые за долгое время пришли на обследование?.. У меня есть ещё с мелиссой. Помню, однажды видела случайно у вас дома такой. Когда девушка, тихо цокнув ноготком по гладкому фарфоровому краю, ставит перед ним чашку ароматного чая, Какаши впервые чувствует, как у него поднимаются волосы на руках — от этого запаха трав, духов, мягкого взгляда Сакуры и её заботы. Его сознание тонет в реальности происходящего, и он не может вынырнуть из этого тихого омута восприятия. Он не понимает, почему так очарован этой встречей, почему так спокойно и комфортно рядом с этой обновлённой ученицей. Её красоту не спрячешь, но далеко не только она пленяет его взгляд: эта женственность, аккуратность, плавность движений, её ласковый голос. Он не чувствует себя случайно забежавшим на приём знакомым, а близким и важным другом, которому Харуно открывает свою душу. И это одновременно так странно, и так приятно для него, что он ещё целый день отходит от своего визита в госпиталь. С Наруто, по долгу службы, он видится намного чаще, чем с ней: он тоже взрослеет, становится спокойнее и рассудительнее, но в нём до сих пор плещется энтузиазм и рвение вершить великие дела. Какаши подмечает его изменения, но никогда не принимает их как что-то волнующее и удивительное. Поэтому Сакура для него становится каким-то новым открытием: он несколько дней думает об этом и не может определиться в своих рассуждениях точно. Поэтому ради интереса снова заглядывает в госпиталь через неделю. На этот раз Харуно занята, и пара медсестёр предлагают ему подождать её в холле. Какаши хочет уйти, чтобы не показаться навязчивым, но девушки заверяют его в том, что госпожа Ирьёнин скоро закончит и непременно захочет его увидеть. Последнее уточнение удивляет его, и он остаётся сидеть на скамейке в одном из коридоров. Минут через пятнадцать Сакура действительно появляется: маленькая, аккуратная и неспешная. По ней совершенно невозможно сказать, что она была занята тяжёлой операцией: плавно перелистывает страницы в папке, осторожно подцепляет пальцем цветной стикер где-то в середине и легко убирает румянцевый локон за ухо. Стрейчевая юбка обтягивает худые ноги, подчёркивает плавные изгибы бёдер и талии. Какаши поднимается навстречу, но тут же обмирает, когда она встречается с ним взглядом. Коридор до её появления шумный, поющий эхом от стука каблуков ирьёнинов. Но за короткую секунду их встречи взглядами он будто затихает: остаётся шуршание её халата, неторопливая пара цокающих шагов и шелест бумаги в её руках. — Какаши-сенсей, — её голос мягкий, удивительно чуткий. Она не удивляется, не бурно радуется его появлению, одной фразой повергает Хатаке в немое подчинение: настолько терпко она произносит его имя, что ему не хочется лишний раз мотылять своим грубым языком и портить её говор, — извините, что заставила вас ждать. Я так рада, что вы снова зашли. Сакура говорит это искренне, но настолько спокойно, что Шестой снова чувствует себя немного неловко — из уст Харуно это звучит неким откровением, хотя в её словах нет ни грамма романтического подтекста. Но его сердце неминуемо учащает удары. И ему, почему-то, спокойно. Они заходят в её кабинет, и девушка продолжает разговаривать с ним. Так мелодично и тихо, что Какаши только кивает или вставляет пару ничего не значащих фраз в ответ. Чай плещется внутри гладких чашек, аромат заполняет комнату лёгкими нотами жасмина. Сакура просит у Хатаке минуту, чтобы заполнить бланк, и он в непонятном умиротворении вслушивается в то, как поскрипывает ручка по бумаге, как шуршат документы и едва слышно постукивает в задумчивости ногтями она по фарфору. Такая гамма различных звуков заставляет его затылок приятно неметь, и он бесцельно следит за её движениями. Как поджимает губы, как влажно нашёптывает себе под нос названия лекарственных препаратов, как красиво её ресницы прикрывают яркую радужку и делают острее разрез глаз. Сакура безумно красивая в своей живой красоте, она околдовывает своей погружённостью в дело. Какаши сглатывает, и по его затылку пробегается невесомое покалывание. Он никогда прежде не ощущал такого всеобъемлющего чувства спокойствия и неги. Даже его дыхание замедляется, боясь нарушить зыбкое наслаждение от созерцания прекрасного. Девушка спустя пару минут закрывает папки и аккуратно откладывает их в сторону. Однако Хатаке находится всё в таком же трансе, поэтому с тягучей медлительностью воспринимает её слова. Она говорит с ним открыто честно, не тушуясь и не смущаясь. И её доверие в чём-то незначительном и одновременно личном ещё больше опутывают Шестого. Но вместе со своими словами она как-то незаметно и естественно порхает возле него: то, мягко и таинственно улыбаясь, извлечёт припасённую для обеда рыбу, так любимую Хатаке; то коснётся его усталых плеч и воздушно вольёт чакру в них, чтобы он в который раз поразился её мастерству; то заглянет в глаза и ласково посетует на то, какой у него усталый взгляд. Какаши настолько очарован, что не успевает деликатно прервать её заботу или ответить тем же: он нежится, как мальчишка, под ладонями красавицы и купается в чуткой ласке. — Какаши-сенсей, вы хорошо спите?.. — её влажный шёпот прямо возле уха ввергает его в прострацию. — У вас глаза красные... Знаете, я вам выпишу одни капельки, вы их утром и перед сном закапывайте, глазам станет лучше. Шестой не сопротивляется и кивает, не в силах ответить. Только через два с половиной часа, уже под вечер, выходя из кабинета своей бывшей ученицы, он поражается — время пролетает для него совсем незаметно. И так уютно и комфортно ему не было слишком давно. После этого раза его визиты становятся обыденными: он ищет предлоги, чтобы зайти к ней вечером после напряжённого дня, сразу после незначительных недомоганий идёт на приём к Харуно, чтобы лишний раз послушать её голос, пару раз приглашает её на обед, не отдавая себе отчёта в том, как это будет воспринято со стороны. Со временем он учится ей отвечать, а не пассивно угукать: его голова будто набита ватой, так приятно и пусто, но он совсем не хочет показаться перед ней стареющим овощем. Хотя в общем может выйти именно таким. А Сакура понимает его и каждый раз принимает со своей тёплой улыбкой. Беспокоится за его участившиеся головные боли, тихо смеётся и протягивает к его рту кусочек рыбы в ресторане, не корит за такие частые посещения госпиталя не по делу. Она настолько мягкая и нежная с ним, что он из раза в раз ищет её, чтобы снова просто побыть рядом. Какаши за свою жизнь никогда не был окружен заботой: в детстве мать погибла раньше, чем он начал сознавать реальность, отец был достаточно занятым, а позже умер, так и не додав сыну нужного тепла. Хатаке рос сильным и сдержанным человеком с самых своих первых шагов: он не прощал слабости ни себе, ни другим. Позднее он сгладил своё мировоззрение, но сам остался прежним: сдержанным, рассудительным и обременённым всё большей и большей отвественностью. Сейчас он Хокаге, и ему нестерпимо не хватает чужого присутствия, нежной руки и заботы — он начинает это понимать рядом с Сакурой, которая так чутко и ласково окружает своим теплом. Он даже не до конца понимает, чем заслужил столько внимания от неё, но молчаливо благодарен: Какаши оттаивает как после долгой заморозки, начинает чаще улыбаться и даже позволяет себе пару смешков с Шикамару, когда тот подмечает его явно улучшившееся настроение. Очередная посиделка с Гаем в этот раз выглядит странно: друг пьёт, как и прежде, говорит о прошлом. И раньше бы Какаши поддержал разговор, но сейчас улыбается как дурак и ничего толком объяснить не может. — Какаши, ты, это... — чуть смущённо отводя взгляд в сторону, говорит Гай и поднимает стопку. — Не влюбился часом?.. — Поздновато мне влюбляться, — добродушно пожимает плечами он, но не отвечает прямо. — Просто настроение хорошее в последнее время. Гай подозрительно щурится, вглядываясь в умиротворённое лицо товарища. — Ты серьёзно, Какаши?.. Кто она? Хатаке смеётся. И Майто, если бы мог, подскочил бы от кристального понимания произошедшего, но может только удивлённо хлопать глазами и качать головой. Хатаке Какаши, воин, сдержанный, расчетливый и отдавший всю свою жизнь деревне — влюблён. Сидит напротив, мерцает полупьяным и счастливым взглядом, и абсолютно точно влюблён. Шестой сам не знает, как назвать это чувство. Он просыпается из долгой спячки и начинает получать удовольствие от жизни, просто потому что госпиталь по пути от резиденции домой. Просто потому что там есть одна госпожа ирьёнин, его повзрослевшая ученица, которая успокаивает его своим существованием. На самом деле он считает, что далеко не только он пленён аккуратностью и спокойной заботой Харуно: в день через неё проходит столько мужчин-пациентов, сколько он видел на поле боя. Не мудрено, если даже каждый третий из них будет готов отдать своё сердце хрупкой и маленькой Сакуре, что осторожно и нежно извлечёт его из грудины и положит к себе на полочку в стеклянной банке. Чтобы так тихо и осторожно постукивать ноготками по стеклу. Наруто заходит в кабинет лёгкой поступью и с шумом обрушивается перед Какаши через неделю. Сходу начинает рассказывать о делах, проблемах, жалобах, параллельно уплетая лапшу, только что заваренную в чайнике в дальнем углу кабинета. Шестой слушает без особого рвения, но его радует, что Узумаки для него остаётся таким же учеником, хоть и давно выросшим. В его болтовне проскакивает пара фраз про Сакуру, и Какаши решает с ним поделиться своим восторгом по поводу профессианализма Харуно. — Сакура-чан?.. — изгибая брови, удивлённо уставляется на него Наруто. — Она как обычно... Не знаю, насколько она внимательна к пациентам, но меня она до сих пор лупит. Говорит, что не соблюдаю там чего-то... Ну не лежать же мне два дня в постели, Какаши-сенсей?.. Какаши посмеивается, но совсем не ожидает, что бывшего ученика до сих пор преследует судьба встречаться с кулаком девушки, а не с её нежными изгибами чутких рук. Сакура выглядит такой взрослой и спокойной, что совершенно не скажешь, что своего друга она продолжает лечить тумаками. Вечером он снова заглядывает в госпиталь. Сакура привычно улыбается ему и осторожно поправляет прядь волос за ухо — она плавная, мягкая и продолжает так же тихо и неспешно говорить. Какаши прекрасно знает, как вспыльчива была девушка в подростковый период, но сейчас она гармонична и женственна. — Какаши-сенсей, как ваша голова? Больше не болит? — влажно шепчет ему на ухо она, воздушно касаясь его волос и слегка массируя голову. Её халат шуршит, встречаясь с жёсткой тканью жилета. — У вас и глаза более отдохнувшие... Как хорошо, а то я так переживала, что вы сильно устаёте. Я сейчас сделаю вам чай, расскажете, как дела в резиденции. Какаши прикрывает глаза. По рукам волнами бегут мурашки, затылок приятно немеет и покалывает. Ему так спокойно и хорошо, и он не может представить, как такая хрупкая и нежная Харуно может сорваться на крик или ударить его из-за несоблюдения рекомендаций. Она только чувственно поглаживает его по плечу, заглядывая в глаза. Мягко улыбается, когда он предлагает сходить в кино на фильм, о котором она упоминала. И весь сеанс девушка будет давать редкие комментарии ему на ухо, чуть касаясь влажными губами мочки уха. Какаши, очарованный и медлительный, и не заметит, как начнёт нетерпеливо сжимать подлокотник, а потом и её хрупкую ладонь, когда на некоторых моментах ей станет страшно. Сакура чуткая, нежная и ласковая для него. И он совсем не понимает, о чём возмущённо жалуется Узумаки в его кабинете. Но совсем скоро понимает, что только для него открыты эти забота и внимание. Гаю нужно на приём, и он решает сопроводить его, чтобы снова увидеться с Харуно. Они как раз успеют выпить по чашке нового вишнёвого чая, пока Майто проходит обследование. По коридору в очереди из ожидания они не успевают провести и пяти минут, как вдалеке показывается розовая макушка главы больницы. Какаши улыбается, предвкушая новую неторопливую встречу с его бывшей ученицей, но её громкий и жуткий крик доносится до него первым. — Как это перепутали результаты анализов?! — за Харуно понуро следует целый хвост из ирьёнинов, вжимающих голову в плечи от яростного рыка. — Вы давно не новички и позволяете себе подобные ошибки?! Мне что ли за вами каждый отчёт проверять? Сакура несётся впереди, грозно стуча каблуками и обмахивая своё покрасневшее лицо бумагами. По правую сторону от неё глухо доносятся чьи-то оправдания, заглушаемые бойким постукиванием папок. Маленькая и аккуратная Харуно превращается в мегеру — метает взглядом молнии и прикусывает губы в блеске, стараясь не сокрушить ни одну из стен ветхого коридора. Делегация из ирьёнинов готова была пронестись мимо Шестого и Гая, но Сакура вовремя открывает глаза и поражённая застывает на месте. Какаши удивлённо оглядывает её, не узнавая ту милую и нежную девушку, что так трепетно заботится о его самочувствии. — В-вон!.. — не зная, понизить тон или повысить, нервно выкрикивает дрожащим голосом она, заливаясь краской. — У вас ещё полно работы!.. Медсёстры быстро рассасываются по разным сторонам, не решаясь оставаться на месте дольше положенного. А Гай, не замечая неловкой паузы между другом и девушкой, заходится в хохоте. — О, Сакура, давно не виделись! Ты совсем не меняешься, так и стращаешь половину больницы?.. Харуно смущённо поджимает губы и мечется взглядом по холлу. Какаши хватает пары недолгих секунд, чтобы принять решение. — Я как раз хотел с тобой встретиться, Сакура, — тихо в полголоса начинает он, и она вскидывает на него удивлённый взгляд. — Пойдём, у тебя был сложный день. Ты что-то говорила в прошлый раз про вишнёвый чай — я бы очень хотел его попробовать. Майто озадаченно поднимает глаза на друга: таким тихим и ласковым он его ещё никогда не слышал. Но, скорее всего, больше и не услышит. Шестой плавно делает пару шагов к растерянной девушке и мягко обхватывает её за плечи, направляя в нужную сторону. — У тебя прядь выбилась, — ладонь мужчины скользит в воздухе, касается волос и заправляет локон за ухо. — Знаешь, сегодня Гаю на приём, и я решил пойти с ним, чтобы с тобой увидеться... Сакура шагает вслед за Какаши, чувствуя, как расслабляется и успокаивается всё внутри. Весь стресс, всё волнение оседает, заменяясь долгим и бархатным мужским голосом. Таким чутким и ласковым, какой она никогда не слышала прежде. Хатаке невесомо поглаживает плечи, усаживает её на стул в кабинете и сам направляется к шкафчику. Глухо брякает дверца, журчит вода, наполняя чайник, звонко цокают чашки, касаясь поверхности стола. Девушка вздрагивает, выныривая из дымки расслабления, и робко оглядывает его спину. — Какаши-сенсей... — ей стоит оправдаться или объясниться, но слов не хватает ответить на эту аккуратную ласку и заботу. Даже язык не поддаётся, чтобы также верно и тихо начать разговаривать. — Сиди, Сакура, — мягко, но настойчиво шепчет он, видя взволнованность Харуно. И у неё голова наполняется ватой. — Сейчас выпьешь горячего чая. Он изумительно пахнет, да? Я даже из коробочки чувствую запах. — Правда?.. — невольно протягивает она, когда слышит как легко касаются его пальцы железной коробки с чаем. Какаши ступает беззвучно, медленно. Он осторожно поворачивает её стул к себе, приседая на корточки, и аккуратно подносит к её лицу коробочку. Сладкий аромат вишни ласкает нюх, и Сакура блаженно прикрывает глаза. Слышит, как шуршит ткань, как едва слышно поскрипывает стол. По её ногам и спине пробегаются мурашки. Так спокойно, уютно и тепло рядом с ним. Она приоткрывает томно глаза и без удивления встречается с долгим взглядом Шестого. Он склоняется к ней и приникает губами к её, забирая остатки липкого блеска. Они целуются так же неспешно, тягуче медленно и спокойно. Только тело само вздрагивает от влажных касаний, от интимного шороха одежды и лёгкой щекотки волос. Какаши целует так трепетно и нежно, и Сакура полностью отдаётся этой неге. Только в затылке покалывает, когда он разъединяет их губы с тихим причмокиванием. — Какаши... — ей не хватает сил, чтобы назвать его сенсеем, но оно и не к чему. — Вы знаете, что такое АСМР?.. — Нет, — он шепчет густым и бархатным голосом, и дыхание спирает в горле. — Что это?.. — Это когда всё тело замирает, а внутри вам так хорошо и спокойно, что даже мурашки бегут по коже, — тихо на выдохе говорит она, но сама чутко отвечает на ласковое трение кончиком носа, невесомо путается пальцами в чужих волосах и влажным лёгким поцелуем касается его щеки. — У меня ноги дрожат от вашего голоса... — Вот как?.. — Какаши целует её в ухо, заставляя прочувствовать все вибрации и призвуки своего тембра. — Значит, ты моё АСМР. Давай я всё-таки налью нам чаю. Мне хочется о многом с тобой поговорить.