Home

Джонхан боялся, что этот день однажды наступит. Всё, что было между ними с Джису, было похоже на сон. На нежный, восхитительный и невероятно счастливый сон. С того дня, как этот улыбчивый и, казалось, буквально светящийся изнутри мальчик, появился в жизни Хана, он стал замечать, как преображался весь его мир. Как простые и обычные вещи становились самыми лучшими, самыми важными, самыми прекрасными. Джонхан смотрел на Джису и не мог поверить, что такой, как он, обратил внимание на кого-то, вроде него. «Почему?» — он не раз задавался этим вопросом, и Су лишь коротко отвечал: «Потому что рядом с тобой тепло». Тепло. Что же было его теплом всё это время и куда оно ушло? Почему их отношения из полыхающего огня превратились в холодный серый пепел? Что стало началом того конца, которого боятся все влюблённые? Джонхан искал ответы во всех своих словах, в каждом поступке и отчаянно не понимал, где совершил ошибку. На плите звенит чайник, и Джонхан бросает короткий взгляд на две яркие кружки на столе. «Джису, тебе налить чай?» — словно призрак воспоминаний, его собственный образ возникает перед глазами. Джонхан видит себя счастливым, улыбающимся. Он заваривает чай в большой чайник, его аромат тут же заполняет собой кухню, коридор и проникает в маленькую уютную спальню. Джонхан слышит, как за его спиной раздаются тихие мягкие шаги, чувствует, как нежные руки обнимают его со спины. «Ты же знаешь, малыш, я согласен на что угодно, сделанное тобой!» — горячее дыхание Джису обжигает щёку, а воспоминание — израненную душу. Джонхан опускает взгляд на свои руки. Что было в них такого? Длинные, кривые и совершенно некрасивые пальцы… Эти руки разрушили самые прекрасные в его жизни отношения — как Джису мог когда-то находить всё, сделанное ими, прекрасным? Чайник пищит ещё громче, и Джонхан снимает его с плиты. Чая больше не хочется. Снова не хочется и завтракать — как и вчера, как и неделю тому назад: Джонхан понятия не имеет, как начинать жизнь с чистого листа. Как выглядят эти самые листы, о которых пишут во всех этих умных книгах о психологии, которыми Сынгван заполнил все его полки? Как помочь тому, кто не знает даже, как выглядит идеальный и здоровый мир без Джису? Как начать жизнь заново, если без Джису Джонхан жизни уже даже не помнит? Как снова без снотворного засыпать в своей собственной постели, где каждый миллиметр, каждая складка буквально дышит их воспоминаниями? Джису так сильно любил читать в постели, что мог проваляться в ней до самого обеда. Джонхану нравилось лежать рядом, наблюдать за его лицом, за сменяющимися на нём эмоциями, за тем как от улыбки на щеках Джису появлялись маленькие милые ямочки, а возле глаз — морщинки; как он морщил нос или хмурил брови; как облизывал пальцы, чтобы перелистнуть страницу. Джонхан помнил все его родинки, каждое, даже самое маленькое пятнышко на его щеке, на носу, шее. Джонхан любил целовать каждое из них, словно было в этом что-то таинственное, волшебное. А ещё Джису часто болел. Привыкший к яркому и тёплому солнцу, к нежному морскому бризу, к умеренному климату, во влажном и дождливом Сеуле он простужался буквально каждые несколько месяцев. Джонхан любил закутывать его в одеяла и таскать ему в постель еду, горячее молоко — поить и кормить его с ложечки, а иногда даже и с собственных рук. Джису смотрел на него так нежно-нежно, так тепло и ласково, что Джонхан считал себя самым замечательным, самым прекрасным человеком на всей Земле! Он не любил, когда Джису болел, но обожал ухаживать за ним, слышать его благодарности и видеть, как он трепетно принимает его заботу. Они никогда не заправляли кровать, и тогда, когда начинался Великий День Стирки, их спальня становилась похожа на маленькую нору. Джонхан смеялся, наблюдая, как, ругаясь и злясь, Джису сидел на полу или на постели, как старательно, буквально по сантиметру изучал чистые пододеяльники, пытаясь найти тот самый заветный портал, открывающий вход одеялу. Он бросал в Джонхана подушками и каждый раз как в первый умолял ему помочь. Джонхан никогда ему не отказывал… И теперь, когда он лежит в этой постели совершенно один, на простынях, которые не менял, казалось, уже целую вечность, он никак не может забыть тот звонкий, буквально детский смех Джису, когда они радостно играли вместе с ним в битву подушками, как победителем (а иногда и побеждённым) он падал на постель, устало вздыхая, как жарко… Ах, нет, Джонхан теперь прогоняет любые мысли об их близости… Но слишком трудно заставлять себя вычёркивать из памяти каждое его прикосновение. Чистый лист? Существует ли он вообще? Могут ли люди, имея за спиной такой багаж воспоминаний, начинать жить так, словно ничего не было? Сможет ли Джонхан когда-то перестать видеть тени Джису в ванной, пока чистит зубы, на кухне, у раковины, у плиты, за столом, возле окна в коридоре? Сможет ли он перестать ждать, что сейчас откроется дверь, и Джису зайдёт, стряхнув с одежды снег, протянет ему огромный пакет невероятно вредных вкусняшек и скажет, как сильно он скучал по нему весь день? Сможет ли он продать их чёртовы велосипеды, выкинуть забытые вещи и одежду Джису? Его чашку? Ох, Джису такой бессердечный. Почему он всё это оставил Джонхану? Почему он поступил с ним так, почему сделал все эти вещи настолько ненужными, неважными, что не взял их с собой? Джонхан снова смотрит на их чашки на столе и поджимает губы. Когда-то давно, казалось теперь, что в прошлой жизни, они ездили вдвоём в отпуск в Европу. Такие счастливые, они катались на автобусах, изучали чужое метро, пытаясь разобраться в карте. Однажды, под самый вечер, оказавшись неизвестно где и в буквальном смысле заблудившись, они зашли в первый попавшийся магазин, чтобы спросить адрес. Маленький, но очень уютный магазин товаров для дома. Закрыв глаза, Джонхан вспоминает, как мило Джису тогда объяснялся с совершенно не говорящим по-английски и уж тем более по-корейски продавцом. Это было так неловко, что Джонхан прятался за одной из стоек, делая вид, что рассматривает чашки… Те самые, что теперь стояли одиноко напротив него на столе. Они купили их тогда в знак благодарности, на память: пузатые, полосатые, с большими рыжими котами на боках. Они выглядели так несуразно и нелепо — как любил Джонхан, — оставить их там было бы преступлением… И теперь, разглядывая эти наглые рыжие мордашки, будто с укором смотрящие на него, Джонхан пытается понять, что должно произойти с человеком, что такие воспоминания вдруг становятся неважными для него? Если Джису больно думать о нём, то почему же он ушёл? Неужели их отношения разрушились настолько, что он и знать о нём больше не хочет? Джонхан не знает и не уверен, что на самом деле хочет слышать ту самую правду. В комнате звонит будильник, и Джонхан устало потирает глаза. Пять утра — пора просыпаться и собираться на работу. Возможно, если он уволится или сменит место на что-то поближе, на что-то проще, ему не будет хватать денег на эту квартиру и он продаст её. Распрощается с воспоминаниями навсегда, как Джису, но… Но где-то в глубине души он надеется, что этот дом станет Джису маяком однажды. Что настанет тот день, когда он вернётся. Джонхан очень хочет его дождаться, в нём всё ещё теплится надежда, что эти чувства ещё можно вернуть, что их отношения можно спасти, что однажды… Он услышит его смех в этих стенах снова. Однажды. Джонхан поднимается со стула, небрежно наливает в кружку горячей воды, не заморачиваясь, бросает в неё пакетик дешёвого чая и плетётся в спальню, где Рой Ким надрывно поёт ему свою слащавую песню о любви. Такой себе будильник, но Джису почему-то очень её любил. Он и Хана когда-то любил. Джонхан благодарит небеса, что ему хватило мозгов не поставить на своём телефоне на звонок или на любое другое уведомление одну из того бесконечного множества записей голоса Джису. Ему очень хотелось… Но эти пробуждения стали бы похожими на пытку: на сладкую, нежную, такую мелодичную пытку, где, открывая глаза, вместо исполнителя Джонхан бы видел свою полупустую спальню с раскиданными повсюду вещами. Он выключает будильник и опускается на постель. В книжках писали, что, чтобы стало легче, должно пройти время. Но время бесследно проходило, а становилось только хуже. Джонхан снимает экран с блокировки и смотрит на их фото на своей заставке — там они улыбаются и счастливо смотрят друг на друга. Такие влюблённые, такие настоящие, тогда они ещё не знали, что ждёт их дальше… Джонхан грустно улыбается и открывает приложение чата. Джису не отвечал на его сообщения уже целую вечность, но Джонхан чувствовал необходимость писать ему каждое утро. «Доброе утро, Су-я, — пишет он и смотрит на целую вереницу собственных сообщений выше. Зачем он продолжает унижаться перед человеком, который явно не хочет больше иметь с ним ничего общего? — Я слышал, что сегодня будет аномально холодная погода и сильный ветер. Надевай тёплые носки и не забудь шарф! Будь осторожным». Сообщение улетает к десятку предыдущих, и немного подождав, Джонхан всё же блокирует телефон и отбрасывает его в сторону. Глупо ожидать, что Су ответит… «Береги себя», «Не беги слишком быстро, там скользко!», «Будь внимательным на дороге, сегодня такой снегопад!», «Что мне купить к ужину?», «Как насчёт кино в выходные?» — сколько было их таких в их переписке раньше? Это всё действительно было настоящим или Джонхан просто видел свою совершенную жизнь во сне и теперь пытается понять, как с такими фантазиями жить в реальности? Лучше бы это было так. Джонхан неспешно одевается, кое-как приводит свою причёску в порядок, залпом допивает почти остывший мерзкий чай и, накинув на плечи куртку, а на шею — кое-как завязанный шарф, вылетает на улицу, чтобы успеть на маршрутный автобус до студии. В такую погоду все сидят в уютных тёплых помещениях, а потому заказов за весь день почти нет. Джонхан бездумно протирает свои объективы по кругу один за другим, рисует грустные рожицы в блокноте (и едва не выводит одну на собственном отчёте!), а когда часы на стене ухают шесть, медленно собирается домой. На самом деле спешить туда нет никакого смысла… Как можно спешить туда, где тебя не ждёт никто и ничего? Возможно, ему стоило завести собаку или кота, тогда в его доме появились бы новые, куда более настоящие воспоминания. Кот бы тёрся об его ноги, засыпал мягким горячим воротничком рядом, мурлыкал бы прямо Хану в сердце, и, возможно, его жизнь бы наладилась… Но Джонхан понятия не имел, как снова начать заботиться хотя бы о себе. Он вздыхает и, вместо привычного маршрута, направляется в сторону горы. Когда-то у них с Джису было своё собственное местечко на верхушке одного из этих пригорков. С площадки открывался такой удивительно красивый вид на ночной город. В начале лета, когда было уже тепло и совсем не влажно, они часто ходили туда и смотрели на закат, свесив ноги с самого края. Где-то внизу гудели машины, слышались чьи-то голоса и вой собак. Вдалеке один за другим зажигались огни в домах, а Джису сидел, прижимая Джонхана к себе, и нежно перебирал его пальцы… Теперь же Джонхан стоит там один, кутается в старый, почти не греющий шарф, и ругает себя, что он, такой глупый, написал Джису утром не забыть о носках, а сам даже не взял с собой шапку. Снег оседает пушистыми хлопьями на его волосах, а в ушах звенит ветер. Где-то в районе рёбер противно ноет от холода, но Джонхану очень хочется, чтобы этот ветер выдул из него всю эту ужасную душащую боль. Чтобы она заледенела в нём и больше никогда не беспокоила. Интересно, если он сейчас заплачет, замёрзнут ли слёзы льдинками на его щеках? Он не успевает закончить свою мысль, как что-то мягкое падает ему на голову и закрывает обзор. — Идиот, — слышится бормотание совсем рядом, и Джонхан тянется рукой, нащупывая замёрзшими пальцами что-то очень приятное и большое. Он снимает это с головы, стряхивая оттуда и снег, и видит в своих руках пушистый красный плед. Кажется, он сам покупал такой в прошлом году на какой-то рождественской ярмарке… Он разворачивает плед, желая увидеть рисунок (он коряво вышил на своём инициалы Джису и трогательное поздравление в самом углу). На Джонхана с пледа смотрит немного выцветший большой олень, а возле стаи маленьких голубков, полинявших розоватыми нитками, коряво написано: «С Рождеством, мой солнечный зайчик! Люблю тебя больше всего на свете. Пусть этот год будет таким же счастливым, ведь у таких, как ты, не может быть иначе!». У Джонхана замирает в груди сердце, и он несколько раз моргает. Не может же быть такого, что кто-то написал точно то же самое в том же самом месте? Он сглатывает и медленно поднимает взгляд. Джису стоит чуть поодаль. На нём длинное красивое пальто, тёплая шапка и шарф, намотанный по самые уши. Он скрестил руки на груди и смотрит куда-то вдаль перед собой, казалось, не обращая на едва дышащего Джонхана рядом никакого внимания. — Что смотришь? — спрашивает Джису, всё так же не поворачиваясь. — Обмотай его вокруг головы, а то простудишься. Джонхан как под гипнозом аккуратно складывает плед и завязывает как платок, покрыв всю голову. Сразу становится гораздо теплее… Или это из-за Джису? — Такой дурак, ей-богу, — вздыхает Джису. — Сказал мне быть осторожнее и тепло одеться, а сам напялил осеннюю куртку и вышел без шапки. — Джису… — всё ещё неверяще шепчет Джонхан и делает в его сторону неуверенный шаг. — Джису-я… Он так много хотел ему сказать, так о многом спросить, в стольких вещах признаться, но всё, на что хватает сил, это произносить его имя. — Я почему-то знал, что ты будешь здесь, — говорит Джису и достаёт из кармана пару перчаток. Он встряхивает их и протягивает Джонхану. Джису всё так же не смотрит на него, но Хан довольствуется хотя бы тем, что может на короткое мгновение прикоснуться к нему, прежде чем Су прячет руку в карман. На время между ними повисает неловкая тишина, и Джонхан судорожно пытается собраться с силами и сказать хоть что-нибудь, как вдруг Су разворачивается, делает шаг в сторону дороги, а затем замирает. Он долго смотрит себе под ноги, заставляя сердце Хана вновь болезненно сжиматься (он снова уйдёт, вот так, дав ему крошечную надежду на то, что ещё не всё потеряно?), а потом вдруг спрашивает: — Ты не выбросил ещё ту старую вафельницу из кладовки? Хан отрицательно мотает головой, но Джису, конечно, не видит этого. Как же, ведь он не смотрит. — Нет, — дрожащим голосом давит из себя Джонхан. — Ты не против, если я воспользуюсь ей? Хочу вафли, — Джонхан тоже не видит его лица, но ему вдруг кажется, что Джису улыбается. Почему из всех мест на Земле, из всех возможных встреч с тёплыми хрустящими вафлями он выбрал именно их старую вафельницу в их квартире? Почему он не пошёл за ними в кафе, где эти самые вафли получаются куда более аккуратными и вкусными? — Нет, — снова произносит Джонхан и поджимает губы. Они проведут вместе ещё какое-то время? Это же предлог? Это ведь он? — Садись в машину, — командует Джису, и Джонхан, едва шевеля замёрзшими ногами, плетётся к ней. Когда он садится на тёплое подогретое сидение, он чувствует, как всё внутри него тает. Джису сидит рядом, такой красивый в своём пальто. Он снимает шапку, и его аккуратно уложенные каштановые волосы обрамляют нежное кукольное лицо. Джонхан замирает, разглядывая знакомые любимые черты, и пропускает момент, когда Джису его о чём-то спрашивает. Джису повторяет и поворачивается к Джонхану лицом. Хан уже и забыл, какое у Су на самом деле прекрасное лицо. Он снова видит всю эту россыпь маленьких родинок на его щеках, его розовые аккуратные пухлые губы, паутинку морщинок у глаз, но… Почему эти самые глаза выглядят так печально? — Что? — переспрашивает Джонхан, когда Джису хмурится. — Я спросил, не нужно ли тебе включить печку? — Джонхан отрицательно качает головой. Ему кажется, что он буквально полыхает внутри: зачем ему ещё и печка? Джису двигается с места, и через несколько мгновений они врываются в поток других машин. Джонхан всё так же неотрывно смотрит в это родное лицо, которое внезапно оказалось так близко, а Джису не отвлекаясь смотрит на дорогу перед собой. Такой сосредоточенный и красивый. Хан не знает, сколько проходит времени, но обеспокоенно оглядывается, когда Джису вдруг останавливается. — Где мы? — спрашивает он, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое. — Посиди здесь, я зайду в магазин, — отвечает Джису и выходит из машины. Когда дверь за ним захлопывается, Джонхану на секунду кажется, что он слышит его тяжёлый выдох, но, возможно, это просто ветер. Хан чуть опускается и вытягивается на сидении, расслабляясь. В машине всюду пахнет Джису, и теперь, когда Джонхан снова может нормально дышать, он чувствует это. Оборачиваясь, он видит его сумку на заднем сидении. Приехал сразу после работы? Джонхан погружается в свои мысли. Он представляет себе, как может пройти их диалог, когда они снова окажутся дома. Как Джису ругает его за беспорядок… Да что там, за настоящую разруху. Как идёт знакомым путём на кухню… и как заполняет собой всё то недостающее, что есть в их квартире. Когда Джонхан приходит в себя, дверь рядом хлопает, и он судорожно пытается размазать по щекам горячие слёзы, надеясь, что Джису ничего не видел. Тот бросает пакеты на заднее сидение, а затем замирает вполоборота, пристально смотря на Джонхана. С такого ракурса не заметить его опухшие от слёз глаза невозможно. Джонхан чувствует, как Джису заглядывает ему буквально в самую душу, и это пробирает до мурашек. — Джису… — шепчет Хан, но тот внезапно вздрагивает и отворачивается, снова заводя машину. «О чём он думал, пока смотрел на меня?» — размышляет Хан всю оставшуюся часть пути. В квартире Джису ругаться не начинает. Наоборот, он смотрит на Хана даже с какой-то жалостью, как ты, мол, вообще тут выжил, в этой берлоге, и тому не остаётся ничего, как просто пожать плечами — что есть. Они сидят на кухне и молчат, пока Джису замешивает тесто для вафель. Джонхан понимает, что это — самый удачный момент, чтобы поговорить, но почему-то упорно продолжает молчать. — Хани, — внезапно на выдохе произносит Джису, когда Джонхан уже было обречённо смиряется с тем, что так ничего и не скажет, и от собственного имени его буквально бросает в жар. — Давай поговорим, — не вопрос — утверждение, и Хан нервно кивает в ответ. — Я так много всего хочу тебе сказать, — внезапно выдаёт он, и Джису неожиданно резко вскидывает голову и смотрит на него. Что его так удивило? Что Джонхан всё ещё умеет говорить больше пары звуков за раз? — Я тоже, — прерывает его мысли Джису. — Я так хочу понять, что произошло с нами, что теперь наша жизнь выглядит вот так. — Джису глубоко вздыхает, и глаза Джонхана снова становятся влажными. Он не должен плакать — он должен говорить! — Это ты ушёл, — отмечает Джонхан, и от собственных слов становится невероятно больно внутри. Джонхан столько раз искал ответ на этот вопрос, так много раз пытался объяснить самому себе, что всё происходит так, как и должно, — их отношения закончились, им больше незачем жить вместе… но противное сердце никак не слушало. И теперь Джису спрашивает его, как это произошло? Хотел бы он знать. Возможно, тогда не было бы так тяжело всё то время собирать себя заново. — И жалею об этом каждую секунду… — слова Джису словно бьют Джонхана под дых, вырывая из лёгких весь воздух. Что? Как он может говорить такие вещи так легко после всего, через что заставил Джонхана пройти? — Что? — переспрашивает Хан, не веря собственным ушам. — Почему же ты тогда не ответил ни на одно моё сообщение, почему не приехал и не встретился со мной, если тебе так сильно жаль? Джонхан поджимает губы, чтобы не застонать от обиды. Джису такой глупый, такой жестокий. Если он и правда сожалел, почему всё это время Джонхан был здесь совсем один? — Мне жаль, что я не попытался всё исправить, — после нескольких секунд молчания отвечает Джису. — Мне жаль, что я вёл себя как идиот, что вот так ушёл и… И мне было стыдно. Я не мог смотреть тебе в глаза, не знал, что мне сказать, но… — он замолкает, прекращая двигать ложкой, и поднимает на Джонхана свой полный сожаления взгляд. — Но мне так не хватало тебя. Джонхан так хотел слышать эти слова всё это время, почему же теперь, когда они прозвучали, от них так больно? — Я понимаю, — продолжает Су, — что не имею права рассчитывать на твоё прощение или что-то ещё… — его голос дрожит, и Хан едва сдерживает себя, чтобы не броситься к нему, не упасть перед ним на колени, не прижаться к нему и не умолять перестать говорить все эти глупости — он готов всё ему простить, лишь бы снова слышать о том, как Су в нём нуждается. — Когда ты написал сегодня, я готов был разозлиться и попросить тебя перестать мне писать… — Джису вздыхает, и Джонхан чувствует, как слёзы скатываются по его щекам, — это так больно слышать, чёрт побери! — Но чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что я злюсь не на тебя, а на себя. Что я — самый главный источник собственных страданий. Что только я виноват в том, что произошло… и мне стало так стыдно. Прости, я нашёл слишком глупый повод, чтобы оказаться здесь, — Джису вновь поднимает взгляд от миски и смотрит на Джонхана. Су перед ним немного расплывается, и Хан вытирает лицо рукавом. — Я ждал тебя, — шепчет дрожащим голосом Хан. — Всё это чёртово время, каждый день, я так долго ждал тебя!.. Джису отставляет миску в сторону и берёт руки Джонхана в свои ладони. Словно электрический ток пробегает по всему телу, и Хан вздрагивает. — Как мне всё исправить? — Джису заглядывает ему в глаза, и Джонхан задыхается собственным выдохом. Чёрт побери, всё это происходит на самом деле — Джису здесь, совсем рядом, греет его пальцы в своих, Джонхан даже слышит его дыхание. Неужели он не спит? — Давай без всех вот этих долгих диалогов, без всех этих сложных испытаний и проверок: ты перевезёшь свои вещи обратно? — Джонхан почти шепчет это. Он не должен быть таким жалким. Не должен так легко всё прощать, не должен, нет-нет… Но сердце, чёртова полыхающая бездна внутри, считает иначе и хочет Джису везде, всего и прямо сейчас. Хочет заполнить пустоту им всем без остатка. — Ты позволяешь мне остаться? — Джису немного удивлён, но Джонхан замечает, как ещё секунду назад бледные и тусклые глаза вдруг становится живыми и блестящими. — Я хочу, чтобы ты остался! — Джонхан дышит полной грудью впервые за долгое время, а затем поднимается, берёт миску и отворачивается к разогретой вафельнице, чтобы скрыть дурацкую счастливую улыбку на губах. Джису обнимает его со спины, и Джонхан буквально пищит от того, насколько сильно он нуждался в этих прикосновениях. — Я не знаю, каким бесом я был одержим эти месяцы, — шепчет Джису, пряча нос в вороте кофты Хана, — Но я так счастлив сейчас. Я будто впервые оказался дома после долгого времени… Джонхан хмыкает и трётся о его затылок щекой. Он выливает в вафельницу первую порцию теста, захлопывает крышку и нежно шепчет, накрывая его руки своими: — Ты дома.