Железо и Сталь

Расширившиеся зрачки, ободок цвета голубой стали. Зрачки словно тёмные, дымящиеся дыры от пуль, глаза напротив — затуманенные желанием, веки тяжёлые, полуприкрытые… когда их взгляды встречаются, слышен практически ощутимый щелчок. Не будь Ганнибал тем, кем является, его сердце выскочило бы из груди. Но Ганнибал — железо и сталь, Ганнибал — скала, омываемая бурными водами океана, ему настолько комфортно в собственной коже, что он не испытывает ни оттенка неловкости, когда на его тело смотрят похотливо, оценивающе, как на эксклюзивный товар. Пока взгляд Уилла неприкрыто ласкает его силуэт, сам Ганнибал отвечает ему легко приподнятым изгибом брови и слабым намёком на заинтригованную улыбку. Уилл глядит на него с того места, где застыл, упираясь бёдрами в рабочий стол Ганнибала, а руками судорожно сжимая деревянный край столешницы, достаточно сильно, чтобы костяшки побелели. На лицо падают свободно вьющиеся волосы и последние, осторожные лучи послеполуденного солнца, плавно льющиеся сквозь окно, окрашивающие всё вокруг оранжевым и розовым цветом на фоне подступающих тёмно-синих теней. Тьма медленно, но уверенно расползается по кабинету. Рассветает. Вскоре они полностью погрузятся в лазурную синеву. Ганнибал стоит коленями на деревянном полу своего собственного домашнего кабинета, стирая об него дорогую брючную ткань и любуясь простирающейся над ним божественной красотой, сравнимой, разве что, с ликами святых. Ладони вверх, голова опущена, он словно нищий или раб, когда умоляет… — Пожалуйста, Уилл. Его слова не значат ничего. Он говорит их больше для виду, либо же для себя самого. Уилл расстёгивает ремень, не произнося ни слова, а губы Ганнибала складываются в самодовольную улыбку, подобную диссонирующему звуку в дирижируемой им самим симфонии полного подчинения. Уилл позволяет это, выдаёт лишь лёгкий вздох и приоткрывает рот, округляя губы, когда Ганнибал обхватывает его бёдра обеими руками и медленно проводит языком вдоль твёрдой, каменно стоящей эрекции. И стоит Ганнибалу вобрать губами разгорячённую плоть, как с губ Уилла слетает непередаваемый словами жалобный стон. — Ганнибал. Уилл выдыхает и пальцами оглаживает его скулы, проводит ниже, Ганнибал показательно втягивает щёки, пропускает его в горло, глубже, захватывает целиком так, что упирается носом в тёмные волосы у основания члена. Он желает дышать целиком и полностью этим запахом — ароматом самых уязвимых мест, но в результате он просто задыхается, когда Уилл начинает трахать его горло что есть мочи, лишь закрывает глаза и наслаждается процессом, тем, как растягиваются его губы вокруг члена, и вкусом, который ощущается во рту, а также тем, как ствол Уилла плавно скользит по влажному от слюны языку. Эмпатия это по части Уилла, а вовсе не Ганнибала. Тем не менее его собственный член болезненно твёрд, мучительно подрагивает между ног и жаждет, Ганнибал так сильно жаждет хотя бы малейшей стимуляции, чуть большей, чем просто подставлять своё горло, позволять использовать его по полной. Бёдра Уилла вжимаются в лицо, они двигаются в только им удобном темпе, в то время как Ганнибал едва успевает дышать между жёсткими и сильными толчками, так что голова кружится, а взгляд затуманен. Он принимает вызов и даже не думает отстраняться, тем временем вязкая слюна стекает по подбородку, заляпывает влажными пятнами натянутую ткань изысканных брюк. Терпение — добродетель, которую Ганнибал тренировал годами, но прямо сейчас он не хочет терпеть, он уже натерпелся достаточно, настрадался от агонии воздержания, от запретов, наложенных Уиллом, куда более жестоких для него, чем он мог бы признать вслух. Это всё было раньше, а сейчас существует только в данную минуту. Сейчас Ганнибал желает соединить их разрозненные мысли вместе, спаять подобно двум кускам металла, сплести их нервные окончания в единое целое, забраться вглубь, за эти туманные зрачки, наполненные молчаливым обещанием. Он сам согласился на это, на ломанные звуки удовольствия, вырывающиеся изо рта Уилла, когда тот полностью отпускает себя, имея его между губ. Но как только Ганнибал чувствует привычное подрагивание бёдер и участившееся дыхание, Уилл оттягивает его голову назад настолько резким рывком, что член буквально выпрыгивает у него изо рта, твёрдый и блестящий от слюны, в процессе он так цепляется за зубы, что должно быть больно. Ганнибал переводит дыхание, широко открывает рот, и из него потоками льётся вязкая слюна. — Хочу, — произносит Уилл с лихорадочным блеском в глазах, и это всё, что ему требуется сказать. Ганнибал поднимает с пола стёртые колени, Уилл притягивает его к себе, вжимается открытым ртом в его влажные, опухшие губы и слизывает с его языка свой собственный вкус. Загрубевшие пальцы в это время заняты застёжками и пуговицами на многослойном костюме Ганнибала, нетерпеливые руки стягивают с него рубашку. Движения простые, грубоватые, и с любым другим Ганнибал счёл бы такое обращение скучным, но когда это делает Уилл, электрический ток проходит где-то под поверхностью кожи, рассыпается сетью нервных окончаний в самых отдалённых уголках. Уилл остаётся полностью одетым, даже когда все до единой вещи Ганнибала беспорядочно валяются рядом с ними на полу. Он в изношенных джинсах, сидящих на бёдрах показательно низко, и в заправленной в джинсы мягкой фланелевой рубашке. Ганнибал не возражает, он просто послушно склоняется над письменным столом, упираясь локтями, и старается не затронуть рассортированные аккуратными стопками рабочие бумаги. Но когда Уилл со всей силы вдавливает его лицом и грудью в прохладную поверхность, одной рукой плотно сжимая его волосы, другой — следуя вдоль позвоночника, вниз, в горящему огню между ног, от одного случайного движения бумаги всё равно летят на пол. Уилл редко говорит с ним, когда они близки, но на этот раз он склоняется, придавливая своим весом, дыхание обжигает ушную раковину, и… — Ты делал это прежде? — Голос Уилла грубый, как наждачная бумага, в то время как он нежно оглаживает вход влажным от слюны пальцем, а затем опытным движением толкается внутрь. — До меня, я имею в виду. Ганнибал быстро просчитывает возможные причины, побудившие Уилла поставить ему этот вопрос, и старается придумать ответ, соответствующий каждому из допустимых сценариев. — Тебе следовало бы уточнить, что именно делал, — оттягивает время Ганнибал, и Уилл улыбается ему в спину. Ганнибал почти уверен, что эта улыбка искренняя. — Тогда у тебя не будет возможности уйти от ответа, — многозначительно произносит Уилл. — Я спросил тебя о том, трахал ли тебя другой мужчина, Ганнибал? И тут он понимает, что не до конца уверен, как именно стоит обыграть этот вопрос. По правде говоря, ответ «Да», в молодости Ганнибал предпочитал не ограничивать себя в желаниях и использовать все представившиеся возможности. В юности он был весьма стройным и достаточно гибким, и плавным, как текучая вода, выточенное словно из камня лицо и мягкие, отзывчивые губы, так что всё это раз за разом играло ему на руку. Но поскольку Уилл спрашивает сейчас, то Ганнибал скорее склонен ему солгать. Такие вопросы задают, когда хотят услышать строгое «Нет». — Ганнибал, — повышает голос Уилл, параллельно с этим добавляя второй палец. Грубоватые подушечки массируют простату настолько точно, что у Ганнибала подкашиваются колени. — Не смей мне лгать. И Ганнибал решает послушаться, отчасти потому, что из-за разгорающейся похоти не остаётся сил на игры и интриги, а отчасти ему интересна реакция Уилла. — Да, бывало. Вслед за этим Уилл ничего не говорит, только вынимает пальцы и отклоняется от его спины, убирая свой тёплый согревающий вес. Затем бесцеремонно плюет на ладонь, смазывая себя несколькими быстрыми движениями, и приставляет свой каменный член к слегка растянувшемуся отверстию. Рукой он по-прежнему сжимает волосы Ганнибала, и в момент, как только головка толкается внутрь, Уилл входит в него одним быстрым, стремительным толчком, сразу и на полную длину. Ганнибал задыхается собственным стоном, а потом и вовсе чуть не едет с катушек, потому что всего слишком много, слишком быстро, и он ожидал привычную, слегка грубоватую нежность Уилла, тупую боль, которая постепенно перерастёт в сладкое удовольствие, но не острую, мгновенную и резкую, пронзающую его тело вплоть до самого желудка. Он оборачивается через плечо и со своей позиции видит лишь проблески злобы в глазах и сложенные в плотную линию губы. Увиденное заставляет его слегка усмехнуться, пока новое движение члена не стирает эту ухмылку с его губ, заставляя выстанывать и практически кричать, широко приоткрывая рот, пока его разозлённый любовник задаёт воистину яростный ритм.

***

Расширившиеся зрачки, глаза настолько тёмные, что, кажется, ободок и вовсе отсутствует. Ганнибал мог ощущать скользящий по нему свинцовой тяжести взгляд, почти физически чувствовать, как пара хищных глаз цепляется за его плоть и тянет к себе, замораживая его, как делали нимфы в древнеримской мифологии. Он медленно повернул голову и встретился с парой чёрных, блестящих глаз, похотливо изучающих его тело, несмотря на расстояние разделяющей их комнаты. Ганнибалу было двадцать три, он находился в неизвестном баре и неспеша постукивал пальцем по кромке бокала с вином. Сбежал от грызущего его чувства, запретного плода первой, разрушительной любви, любви, включающей один целомудренный поцелуй на кипящих эмоциях и ровным счётом ничего сексуального. Ему и так было чем заняться, обычно он пытался запрятать свою дикую, животную суть в плохо сшитый человеческий костюм, старался испробовать всё и сразу в стремлении найти подходящие именно ему настройки, место, где он мог бы чувствовать себя уверенно и свободно. Это не обязательно должно быть место, которому он принадлежал бы целиком и полностью, но место, где он мог вести себя естественно и не вызывать отторжения у окружающих. У Ганнибала не было друзей, одни только поверхностные знакомства. Это был его способ взаимодействия с миром — скользить по нему, не обременяя себя социальными связями. Ганнибал всегда слишком хорошо знал самого себя, знал, что его внутренний зверь обязательно продемонстрирует клыки, стоит ему завести с кем-либо более тесное знакомство, что окружающие люди могут уловить опасный огонек в его глазах, если общаться с ними дольше ни к чему не обязывающей светской болтовни; их примитивная, неосознаваемая жажда самосохранения обязательно вынудит их держаться подальше. Прекрасно осознавая все законы светского общения, Ганнибал впервые столкнулся с чем-то непривычным — скользким похотливым взглядом, превращающим его из субъекта в объект, из того, кому полагается желать, в того, кого желают. Откровенно говоря, это раздражало. Было обидно и даже немного противно. Но, к своему собственному удивлению и даже ужасу, Ганнибал находил данную ситуацию также волнующей, его любопытство и возбуждение разом пробудились ото сна. По коже пробежал лёгкий электрический ток, и Ганнибал отвернулся в показном равнодушии, только чтобы заставить мужчину удвоить усилия и захватить его внимание полностью. Игры в кошки-мышки начинали возбуждать. Манипуляция — одна из базовых форм взаимодействия между людьми, и основная, когда речь идет о романтическом либо сексуальном взаимодействии, так что Ганнибалу оставалось просто принять её правила: быстрый, застенчивый взгляд в сторону желанного объекта, острые зубы, припрятанные за сдержанной улыбкой. Он почувствовал момент, когда мужчина приблизился, и Ганнибалу одним взглядом удалось убедить его, что он — мышь, а не кот, спрятавшийся в мышиной шкурке. Ганнибал не мог вызвать в памяти лицо, помнил только, что оно было прямоугольным и симметричным, довольно приятным, но немного пресным по общепринятым стандартам. Он мог слышать запах возбуждения, густой и острый в окружающем их воздухе, и в этих глазах — единственной детали, остро впечатавшейся в память — не было ничего, помимо животного желания, даже намёка на то, что Ганнибал мог являться чем-то, кроме изысканной картины, безжизненной статуи, и Ганнибал хотел бы… Ганнибал просто хотел. Ганнибал всегда был железом и сталью, парадоксальным сочетанием движущей силы и неподвижного предмета, он тщательно выстраивал собственные желания и действовал согласно им, максимально расчётливо, сейчас всё приходилось познавать на интуитивном уровне, как сильно бы ему не хотелось разложить по полочкам, определить и классифицировать все этапы собственного влечения. Отдельные ноты сливались, переплетались в единый мощный поток, и распутывать его не было ни сил, ни возможности. Он не мог вспомнить темы их разговора, да и важно ли это сейчас, если не было важным тогда. Тем не менее помнил прикосновение грубой ладони, убирающей упавшую на лицо прядь, самодовольную уверенную улыбку, обнажающую блестяще белые, ровные зубы, и низкий тон его голоса, когда он сказал: — У тебя такой красивый рот. Мы найдём ему должное применение. Спутанные эмоции Ганнибала заострились подобно кончику пера, гнев просачивался в странную смесь возбуждения и отвращения, и все чувства были практически на грани. Его рот был сильнейшим оружием во всех смыслах этого слова, и уменьшать его значимость до инструмента чьего-либо удовольствия было настолько унизительным, что Ганнибал невольно ощетинился, пусть он и боялся прежде проявить истинного себя за маской показного равнодушия. Однако эта фраза грубыми тисками сжала его желудок, в брюках стало непозволительно тесно, и наконец клубок разрозненных желаний оформился в единое целое. — Я полагаю, ты уже знаешь, какое именно применение мне подойдёт? Его голос звучал с заметным акцентом, язык в достаточной мере ещё не привык к звучанию слов на английском. Мужчина в ответ улыбнулся и сказал Ганнибалу всё, что ему следовало знать. Следующая всплывающая в памяти вещь — это их поцелуи в залитой тусклым светом спальне, смешавшиеся запахи невыносимо острого возбуждения и мускусного лосьона после бритья. Ганнибал отчего-то подумал, что даже не знает имени мужчины, и тут же его лицо обхватили крепкие руки, склонили голову властно, требовательно, изголодавшийся рот решительно вжался в такие податливые губы, а опытный язык обвивал язык Ганнибала в головокружительном поцелуе. Утешительный вес штопора, который Ганнибал стянул с обеденного стола и спрятал в карман, ощущался подобно якорю в бурном море. — Ты прекрасен, — выдохнул мужчина, когда Ганнибал начал раздеваться уже по собственной инициативе, с каждой сброшенной вещью обнажая всё больше нежной нетронутой кожи. Мужчина мягко уложил его на спину, разместив на кровати подобно произведению искусства, а затем взглянул жадно, ненасытно, похотливо. Несмотря на отсутствие должных слов и инструкций, Ганнибал смутно понимал, чего именно от него ожидают, и призывно раздвинул ноги. Его жест символизировал безмолвное разрешение, но одновременно с этим он двигался медленно и даже немного обречённо, словно вскрывал только что затянувшийся шрам. Мужчина устроился между ног и сжал его бёдра, оставляя неряшливые, влажные поцелуи по всей длине стоящего твёрдого члена, обхватив рукой ту его часть, которую не мог взять в рот. И пусть этот вид физической близости был внове для Ганнибала, он не испытывал какой-либо неловкости, неуверенности в себе, и уж тем более не краснел, как застенчивая девственница. Лишь прикрыл глаза и позволил нарастающим волнам удовольствия свободно протекать сквозь себя, прокручивая в голове картинки того, как здорово было бы прямо сейчас воткнуть штопор мужчине в глазницу, пронзить мягкое и податливое глазное яблоко и прокручивать винтовой стержень до тех пор, пока глаза не перестанут блестеть грязным похотливым желанием, больше не смогут страстно желать и тем более требовать. Пришлось вынырнуть из собственных мыслей, когда язык мужчины проследовал ниже, целуя и вылизывая плотно сжатые мышцы, горячий рот прямо напротив тесного отверстия. Влажный язык скользнул внутрь его тела, так что Ганнибал и вправду застонал вслух, откидываясь назад и упираясь головой в мягкие подушки, сводя брови вместе от раскалённого удовольствия, рывками проходящего сквозь его естество. Мужчина усмехнулся, продолжая проникновение достаточно толстым пальцем. — Мне было любопытно, что нужно сделать, чтобы получить от тебя настолько живой отклик. Он говорил таким низким голосом, что тот ощущался как гортанный рык. Мягкая снисходительность его тона абсолютно не работала на Ганнибале. А вот когда добавился ещё один палец, и подушечки начали массировать особенно чувствительную зону, Ганнибал уже не мог удержаться от стонов, вбиваясь пятками в матрас и невольно расставляя ноги всё шире и шире. Ответом ему послужила ещё одна загадочная улыбка. — Звучишь ты просто великолепно. Сладкая пытка без малейшей возможности кончить продолжалась до тех пор, пока Ганнибал не начал подмахивать бёдрами, а пошлые предложения, которых он не припомнит нынче — литься рекой с его пересохших губ. Мужчина тихо успокаивал его, но с каждой попыткой закрыть ему рот становился куда более требовательным, чем просто заботливым. В конечном итоге он попросту вытащил пальцы, заставив Ганнибала чувствовать себя обделённым, утратившим нечто весомое, ценное, сжимающимся вокруг образовавшейся пустоты. Дальше был щелчок крышечки, и вслед за этим Ганнибал наблюдал, как мужчина снисходительно размазывает смазку по своему достаточно объёмному и длинному члену, прежде чем приставить головку ко входу. Он не интересовался тем, впервые ли это, но что-то в его дьявольском взгляде говорило Ганнибалу, что он неведомым образом знает, знает, и при этом ему всё равно. Скользнув внутрь, он замер на несколько секунд, позволил свыкнуться с ощущением, затем наполовину вышел и толкнулся снова с достаточной силой, чтобы Ганнибал заскрежетал зубами. С внезапно пробудившейся яростью он плотно обхватил мужчину ногами, побуждая его ускорять и так достаточно быстрый темп, потому что терпение — добродетель, которую Ганнибалу ещё только предстояло воспитать в себе. Так что он не хотел наслаждаться медленно разгорающейся страстью, предпочитая острую, яркую боль, желая всего, одновременно и сразу, издавая теряющиеся в обоюдном наслаждении стоны. В это же время он не переставал думать об остром конце припрятанного штопора, пальцы зудели от непреодолимого желания выпотрошить, вскрыть, уничтожить. Мужчина сжал член Ганнибала ладонью, твёрдый и липкий от сочащейся смазки, и сделал несколько поступательных движений, не прекращая жёстких, ритмичных толчков внутри. Ганнибал не видел смысла оттягивать неизбежное, поэтому, изящно выгнув спину и запрокинув голову назад, позволил себе поддаться удовольствию, исходящему из самых глубин своего тела, и обильно кончил, заливая ласкающую его руку. Когда посторгазменная нега развеялась, а громкие стоны перешли в тихое урчание, дразнящим, мелодичным голосом Ганнибал попросил взять себя сзади. Затуманенный взгляд, приоткрытые губы, и Ганнибал, бережно опускающийся на колени, вжимаясь грудью в матрас, выгибая спину и вытягивая руки так, чтобы устроиться поудобнее в своей новой позиции. Ладонями он спокойно мог зарыться под подушку, где спрятал штопор, когда снимал с себя вещи. Рука сжала холодный металл, и он выдохнул в блаженном удовольствии одновременно с тем, как мужчина сжал его бёдра и снова скользнул внутрь. Прежде чем тот начал двигаться, Ганнибал резко обернулся назад и встромил острый кончик спирали прямо в его грудь. Удар был хирургически точным, и с первого раза прошёл между рёбер. Рот мужчины так и остался открытым, глаза — немигающими, так что со стороны он выглядел скорее удивлённым. Когда же Ганнибал толкнул его на спину, сам сел сверху на грудь и резко выдернул штопор назад, тот разразился мучительным воплем, отбивающимся эхом от стен. Ганнибал улыбался, когда брызги крови оросили его лицо, растянувшийся от уха до уха самодовольный оскал. Оставаясь верным своему изначальному плану, Ганнибал убедился в том, что глубокие тёмные глаза, прежде застланные непристойным возбуждением, теперь ни капли не напоминают те, в которые он смотрел недавно в баре. Мужчина всё ещё был жив, когда штопор снова и снова погружался, превращая глазницы в кроваво-красное месиво, ведь именно такими они и должны были быть изначально. Затем Ганнибал склонился над ним и прошептал тем самым ртом, который мужчина посмел недооценить: — Ты тоже звучишь потрясающе.

***

Острый край письменного стола несомненно оставит на коже синяки, если учесть, с какой силой Уилл вбивается в него, ритмично вдавливая бёдра в твёрдую деревянную поверхность. Если бы не парализующая хватка Уилла, одной рукой жёстко фиксирующего поясницу, а второй сжимающего его волосы, Ганнибал мог бы попытаться отвлечься, найти нужный темп или угол проникновения, чтобы получить хоть немного удовольствия, помимо жуткой, пылающей боли между ног. Тем не менее он даже не пробует вырываться, только выдаёт душераздирающий стон, когда Уилл оттягивает назад его голову, обнажая шею и делая непривычно уязвимым. — Мой, — говорит Уилл, и это читается не только на его губах, но и во всем его естестве. — Твой, — подтверждает Ганнибал, выгибая шею и слегка запрокидывая голову, так что это звучит как безмолвное приглашение. Последовав ему, Уилл склоняется к шее и впивается в неё зубами, яростно засасывая плоть. Завтра наверняка останутся багровые синяки. Он кончает с глубоким приглушённым стоном, пробуждающим ото сна уже опустившийся член Ганнибала. Уилл просто падает на него сверху, накрывает своим торсом спину, и дальше они теряются друг в друге; сильные руки отпускают хватку, и натянутое тугой струной тело Уилла превращается в тяжёлую тёплую мякоть, полностью лишённую костей. — Ты желал бы стать первым? — интересуется Ганнибал, заранее зная ответ. — Я твой последний. — Вот и всё, что произносит Уилл. Его голос настолько же колючий, как двухдневная щетина, дразнящая нежную кожу спины. Это не наивное обещание, а просто констатация давно известного факта. Будто бы в подтверждение заявленных слов тёплая рука обвивает его поднимающийся член, в то время как второй Уилл крепко сжимает горло, большим пальцем надавливая на свежий саднящий укус. Буквально несколькими мгновениями позже Ганнибал бурно кончает, дрожа и задыхаясь собственным оргазмом, а боль от начинающего кровоточить укуса только подстёгивает его удовольствие. Они замирают так на несколько секунд: переплетённые конечности, остывающий пот на коже и полное наслаждение свершившимся моментом близости. Вокруг них тёмно-синие тени ползут по стенам подобно ветвям винограда, а заливающая комнату тьма и вовсе стирает контуры между телами. Ганнибал оглядывается через плечо, встречая привычный взгляд: блестящие во тьме расширившиеся зрачки, знакомый светло-синий ободок обрамляет чёрные дотлевающие угольки. «Ты мой последний…» И пусть Ганнибал не произносит это вслух, но за него говорит всё его естество.