сжечь нельзя переродиться

      Языки пламени гасли один за другим, погружая подземную аудиторию в кромешную тьму. Через несколько секунд маленький источник света в руке священника раскрашивает каменные стеллажи грязным рыжим светом, заполняя все неточности природного рельефа.       — Всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью господа нашего Иисуса Христа, — трусливый огонек на свече епископа неумолимо пытается погаснуть, сдавливаемый силой натравленных на нее молитв, — прекрати обманывать людей и изливать на них яд вечного проклятия; перестань вредить церкви и свободу ее облагать оковами. Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого. Освободи место Христу.       Дьявол рычит и страдает от конвульсий, связанный до болезненных стонов обжигающими руками божьих отцов. Он бьется ногами о ледяной камень пола и все присутствующие отчетливо слышат звон этих старых копыт по коридорам подземных ходов. Дьявол воет от страданий, ведомый своим покровителем сатаной, и хрипит о том, как открывает врата ада.       — Смиренно пред величием славы твоей молим, да благоволишь освободить нас властию своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Должны ли мы воспринимать все, что случалось или когда-либо случится с нами, как должное?

***

      Где-то в непрекращающемся гуле церковных песен под английским собором есть место для тайных собраний под лидерством одного епископа. Этот человек носит длинные алые тряпки прекрасного качества и проповедует свою собственную религию, промывая ей чужие головы и погружая их разум в непроглядный туман. Епископ читает речи из Библии не так, как толкуются ее стихи в действительности, он диктует свои морали, выдавая их за совершенную истину. К 1909 году его организация значительно расширяет свои круги, и на одну женщину накладывается важный обет, исполнив который она сможет избавить мир от грядущего конца света и спасти судьбу верующих вместе с ней людей.       Конечно же, никакого конца света и быть не могло, но все сектанты были уверены в зависимости исхода армагеддона от выполненного обещания той самой женщины.       Тогда, после проведенных за клятвами и молитвами нескольких суток, в подвале того самого английского собора, женщина предается греху вместе с мужчиной под действиями некоторых коротких обрядов и песен. Через девять месяцев на свет появляется дитя дьявола, которое, согласно пророчеству, должно искупить грехи всего мира путем своей смерти на свой семнадцатый день рождения.       ///// козни диавола       Люди всегда незримо во что-то верили, придумывая себе сказки о всевышних и тех, кто смотрит на нас с небес, защищая и посылая невидимые щиты от всех невзгод. Щекотливая и тяжелая тема для разных поколений, та тема, которая вызывает споры с пеной у рта и покорную робость у тех, кто искренне держится за веру. Странно, ведь для кого-то Бог — сказка, а для кого-то — смысл жизни. Иной раз действительно хочется во что-то верить и с головой окунаться в эту веру, оправдывая все свои проблемы и поступки. Все, что происходит с тобой, можно свалить на судьбу, бога, но никак не на себя. Иной раз стоять, задрав голову к небу, рыдать навзрыд и вопрошать: «за что?»       Ах, да, все что ни делается... ну вы понимаете. Понимаете, потому что испокон веков люди принимают все, что преподносит им жизнь, проживают, переживают и идут дальше. А кому-то сложно, кто-то не справляется, ломается и в пропасть летит ко всем адовым чертям, коих слишком много.

***

      ///// АНГЛИЯ, 1915 ГОД       Джэхену было пять лет, когда он беззаботно строил замки из песка и мечтал о том, что драконы подарят свои сокровища человечеству. Он придумывал самые невероятные истории, утопая в песке по локоть, который после неприятно щекотал и пересыпался. Глаза щипало от того, что мальчишка тер их грязными руками, а потом тыкался лицом в сгиб локтя, смаргивая слезы с щиплющих глаз. Песок лип к коленям и путался в волосах, но Джэхен был слишком увлечен тем, что строил ров вокруг деревни и переправу через него из щепки, найденной неподалеку, словно это был большой, тяжелый и неприступный мост. Он под нос бубнил свои истории, тихо смеялся, представляя, что к вечеру в его маленьком королевстве будет пир, не замечая, как рядом появился еще один ребенок.       В сердитых глазах мальчика плещется пугающая темнота. Джэхен на миг замирает и смотрит на тихого мальчишку, который ковыряет большую яму лопаткой, где-то вблизи джэхеновской деревни. Там, где были поля с пшеницей, образуется настоящая канава, и Джэхен даже злится, обиженно трет нос запачкавшимися от песка пальцами, оставляя мазки грязи и крупинки песка на светлом лице. Он смотрит, как его история ломается, чужая лопатка сгружает песок на стены замка, и наконец не выдерживает:       — Почему ты тут копаешь? Места же полно, но ты рушишь мой город, — однако мальчишка долго молчит, игнорируя Джэхена.       — А ты думал все так легко? Стихийные бедствия еще никто не отменял.       Маленький Чон сидит и смотрит на гору песка, которая частично засыпала замок, деревушку, дорожки, камушки, и даже мост. Джэхен кусает губы от обиды и просто злостно сталкивает всю гору песка вместе со своим замком, в ту яму, которую так тщательно копал противный мальчишка. По щекам текут горячие слезы, и Джэхен молча кусает нижнюю губу, не желая рыдать в голос прямо здесь. Внутри появляются искренняя обида и непонимание, чем он подобное заслужил, если не сделал этому мальчику ничего плохого, но незнакомец делает только хуже — сгоряча бьет лопаткой Джэхена по голове.       Воцарилась мертвая тишина, а огромные и удивленные глаза Джэхена устремились прямо на обидчика, в надежде на чужое раскаяние. Погода тогда стояла прекрасная, и где-то вдалеке, с оживленной улицы доносился привычный городской шум, а в воздухе стоял густой запах песка и скошенной травы, от которой немного кружилась голова. Джэхен после недолгого молчания негромко всхлипнул и заново дал волю слезам, отодвинулся от злого мальчишки подальше, кидая в него горсть песка из ладошки, и, резко вскочив, просто убежал.       Джэхен много раз вспоминал их первую с Тэеном встречу, часто рассиживая посреди ночи за массивным деревянным столом и вглядываясь в пламя свечи. Он помнит лицо мальчишки — виноватое или смущенное, помнит свой удивленный взгляд на протянутую руку.       — Прости за то, что я тебя ударил. Давай дружить?       Они стояли возле той же горы песка, на той же свежескошенной траве, а над головой сияло яркое солнце, то и дело прячущееся за постоянными тучами лондонского пригорода. Джэхен все еще жевал губу с половины минуты, а затем робко протянул руку в ответ.       — Чон Джэхен, — бормочет под нос и улыбается.       — А я живу в доме напротив, и меня зовут Тэен.       /////       Джэхен рос, окруженный запахом ладана и церковных свечей, и этот запах насытил все: стены, потолок, одежду и даже волосы. Каждый уголок дома пропитан ароматом церковных масел, старыми кожаными переплетами и пылью со страниц стареющей бумаги. Джэхен наизусть знает стихи из библии и ее содержание, молитвы и всех хранителей человеческих душ. Отец всегда учил его тому, что должно быть правильным, чтобы Бог видел в Джэхене того, кто чтит его, уважает и поступает так, как хотел сам Господь. Чтобы после смерти Джэхен был там, на небесах, а не разделял тесные полтора метра на очередном адском этаже.       Матушка учила Джэхена любви, доброте, пониманию и кротости, а отец был священником в местной церкви. Джэхен с самых ранних лет был рядом с ним, помогал во всем и смотрел на старшего Чона со всем вниманием, которое у него имелось, для того чтобы стать достойным преемником. Он не видел иной жизни, не знал другого, смиренно молился перед сном, утыкаясь лбом в сложенные ладони, и искренне верил в Бога. Перед ужином он вместе со своей семьей благодарил всевышнего за посланный его семье дар в виде скромной пищи из хлеба и похлебки, сваренной матушкой накануне. Джэхен был порядочным и правильным, с аккуратной прической, в опрятной, но далеко не новой одежде. Мальчишка с самого раннего возраста старался помогать как матушке, так и отцу и, честно говоря, родители им гордились.       Он слишком правильный, словно те самые ангелы, что сходят с небес — честные и мягкие добродетели. Даже внешние признаки Джэхена кричали о картинной чистоте: бледная кожа, тонкие руки, донельзя добрые глаза, и улыбка, на которую сложно не ответить тем же. Джэхен из таких, что не оставят никого в беде, знакомых или незнакомцев, котенка, продрогшего от холода, собаку с раненной лапой или птицу с ощипанным крылом.       Тэен был совершенной противоположностью Джэхена — темной лошадкой, которую с ужасом выпускали из собственного дома, каждый раз надеясь, что ничего плохого после этого не случится. Тэеновский дом заставлен иконами настолько тщательно, что при пожаре от него все равно бы остался металлический каркас из золотых, медных и бронзовых рамочек, хотя количество горящих внутри свечей иногда подталкивали на мысль, что рано или поздно Тэен сгорит там изнутри. Вся эта церковная навеса тяготит его чуть меньше, чем принадлежность его родителей к местной секте, и чуть больше, чем его собственные отношения со всем окружающим миром, с которым так или иначе приходится сталкиваться.       Тэен предпочитает не видеть своих маму и папу двадцать четыре часа и семь дней в неделю, готовить себе самостоятельно, питаться в своей комнате, выходить из нее с предельной осторожностью и никогда не входить в гостиную. Последняя, как будто перенесенная в его дом часть английского храма, пугает больше всего: камин, два дивана напротив и поперек, небольшой столик и ковер посередине комнаты — и все, абсолютно все усыпано церковным стаффом, через который не пройти, не перебраться, и лучше бы Тэен вышел через окно. Последние два с половиной года он делает именно так, освобождая родителей от чести знать, где находится их сын (а, в прочем, им нет до этого разницы), и освобождая самого себя от дополнительной головной боли.       Два совершенно разных человека шестнадцать лет живут друг напротив друга в небольшой английской деревне и являются друг для друга лучшими друзьями. Чон Джэхен, в силу своей буквальной святости и чистой наивности, не видит за спиной Тэена ничего плохого. Ли Тэен не может существовать без своего лучшего друга, потому что если не для него, то для кого Тэену остается жить?

***

      ///// АНГЛИЯ, 1926 ГОД. начало сентября.       Лондон редко балует погодой. Плачущий серый город с запахом мокрой земли и сырости, промозглые, влажные стены домов и брусчатка, блестящая и скользкая от скопившейся воды. В Лондоне тучи одеялом укрывают город, затягивая плотной пеленой тумана — своеобразная романтика, когда третьи сутки дождь барабанит по окну. Уже почти три часа ночи и у Джэхена, кажется, небольшой озноб. Он натягивает одеяло по нос и смотрит в зелено-синюю темень, сквозь застывшие капли уже более менее успокоившегося дождя. Он хочет нырнуть в одеяло с головой и перестать дрожать, но уже который час никак не может сомкнуть глаз: в последнее время мучают чертовы непонятные сны, в которых Джэхен видел собственного друга, и ничего больше. Может быть, ему казалось, что вокруг только пустота — сосущая и пугающая, леденящая настолько, что которую ночь Джэхен просыпается в судорогах и тщетно старается согреться до самого утра. Он смотрит сквозь темноту, долго пытаясь разглядеть на улице что-то, но затем закрывает глаза и только плотнее кутается в одеяло, читает молитву, четко шепча слова, и просит дать возможность поспать, потому что на утро не хочется беспокоить матушку усталым лицом. Говорить о снах отцу — так себе затея, и Джэхен уже третий раз начинает молитву заново, постепенно успокаиваясь. Он засыпает только ближе к рассвету, когда дождь стихает и перестает барабанить по стеклу, но тучи все еще грузно висят над городом, обещая вновь подарить людям привычную непогоду. Джэхену под утро не снится ничего, но после пробуждения он не чувствует себя отдохнувшим и впервые за долгое время ему действительно не хочется вставать. Он снова закрывает глаза, медленно считает до двадцати пяти, пока не слышит звуки за закрытой дверью, откидывает одеяло и треплет и так в хлам растрепанные каштановые волосы, успевшие изрядно выгореть на солнце, пока Лондон радовал необычной солнечной и теплой погодой в конце августа. В доме пахнет сыростью, и, видимо, где-то было открыто окошко, чтобы дать проветрится воздуху хоть ненадолго, перед тем как снова польет дождь. Джэхен глубоко вдыхает этот легкий аромат и выходит из комнаты.       Время раннее, но отец уже в церкви и делает последние приготовления, чтобы снова открыть двери для прихожан на утреннюю службу. Джэхен проходит мимо пустующей кухни, предполагая, что матушка сейчас во дворе, и отворяет дверь в ванную, где может наконец взглянуть на себя и привести в порядок. Отражение смотрит замученным потухшим взглядом, а под глазами действительно поселились тени бессонных ночей. Мысли невольно возвращают его к ночным видениям, и Джэхена бросает в жар. Он четко помнит образ Тэена, его бледную кожу, тонкую полоску губ, вздувшиеся на руках вены и тяжелый темный взгляд — до боли пугающий, но такой знакомый. Джэхен умывает лицо холодной водой, почти отчаянно захлебываясь и отплевываясь, пытается сбросить наваждение и тяжелые веревки, сдавливающие грудь и не позволяющие дышать. Джэхена колотит мелкая дрожь, по позвоночнику струится холодный пот, и в голове ярко отражается одна единственная мысль: «необходимо увидеть Тэена». Они не стречались уже несколько дней, и внутри Джэхена что-то не дает успокоиться от волнения за старшего. Он думал сходить за Тэеном, постучать к нему в дверь и попросить его выйти, хотя бы поговорить на пороге — ему будет достаточно просто увидеть друга и понять, что он в порядке, чтобы эта неприятная тревога исчезла. Однако судьба решает за него сама, и почти весь день Джэхену норовит провести в церкви рядом со своим отцом.       Джэхен наконец приводит себя в относительный порядок и выходит из комнаты, напоследок приглаживая несколько непослушных прядей волос. Он чувствует, как бьется сердце о ребра и чует тяжелый, наполненный электричеством воздух — гроза медленно подступает к городу, словно хищник, готовый набросится любую секунду и разорвать разрядами молний свою добычу. Джэхен ежится, накидывая на плечи длинную куртку и выходит из дома, прощаясь с матушкой, которая сидит под раскидистым деревом рядом с колодцем и наслаждается последними минутами перед дождем. Он хочет вновь почувствовать деревянные скамьи в церкви под пальцами и вдохнуть аромат зажженных свечей, сесть где-то в середине всего зала, закрыть глаза и просто посидеть так около пяти минут, успокоить внутреннего зверя, чтобы тот прекратил царапать изнутри. Ему необходимо встать лицом к Богу и спросить о том, как ему быть.       Он заходит в приоткрытые двери с первыми сорвавшимися с неба каплями дождя и глухим раскатом грома где-то совсем недалеко, но и не слишком рядом. Природа рокочет и клокочет, ветром рассыпая листья, поднимая их высоко над землей и ворохом раскидывая по улицам. Люди спешат укрыться в своих домах и переждать непогоду, поэтому в церкви оказывается лишь пару прихожан, сидящих в гробовой тишине, будто все стихийные выходки остались где-то за дверями храма. Джэхен идет медленно и тихо, ладонью приложившись к холодному камню стены и вдыхая глубоко все умиротворение, коим было наполнено помещение. Он доходит до пустующей конфессии и останавливается, лбом утыкаясь в резную деревянную стену, оставаясь незамеченным во всем полумраке. Свет танцующих огоньков на свечах никак не может поймать джэхенову тень и лишь отбрасывает причудливые пятна на толстых каменных стенах. Джэхен скользит в кабинку и усаживается на стуле, забывая обо всем и закрываясь глубоко в себе, чтобы выпустить наружу всякое беспокойство. Он совершенно не помнил, сколько вот так просидел, но когда внутри воцарил полный штиль, он вдохнул полной грудью и понял, что наконец успокоился.       К вечеру Лондон окутал мрак, и по новой зашумел ливень, заявив, что не собирается прекращаться еще продолжительное время. Джэхен кутается в куртку и выскакивает из церкви тихо и незаметно, но в миг промокает. Он не обращает внимание на припадающую к телу одежду и как ведомый идет на окраину их деревни. Уже у амбаров он ускоряет шаг и переходит на бег, тяжело дыша и ладонями смахивая воду с лица, чтобы хоть как-то разглядеть дорогу. Разряд молнии ненадолго освещает путь, и Джэхен уже почти чувствует свое стучащее сердце где-то в горле, глотает несколько раз, но ком никуда не уходит. Он подбегает к последнему амбару из четырех и останавливается возле мокрых деревянных стен, опираясь руками и переводя дух, а после входит в приоткрытую дверь, пролезая под натянутой цепью между воротами.       В амбаре тихо и темно, и лишь дождь потоком бьет по крыше и стенам. Он идет по шуршащему сену, стягивая с себя тяжелую от воды куртку, и вешает ее на какой-то кривой ржавый гвоздь. Льняная и холодная ткань рубашки липнет к телу, и Джэхен невольно покрывается мурашками, но поднимается по шаткой лестнице, замечая знакомый силуэт. Он улыбается, смелее забирается наверх, усаживаясь рядом и долго ничего не говоря — Джэхену не надо смотреть на Тэена, чтобы знать, что тот заметил младшего уже давно.       — Нашел, — довольно заключает Джэхен.       Он цепляет пальцами край рубашки и оттягивает от живота.       — Погодка не очень. Мне кажется, он всю ночь будет лить.       Тэен все еще молчит, но даже эта тишина совсем не смущает, а, напротив, успокаивает того внутреннего джэхеновского зверя, который дико беспокоился за лучшего друга с самого утра.

***

      Скрип кровати раздражает своей навязчивостью при каждом малейшем движении, и Тэен в конце концов садится на край, свисая ногами над полом — кровать настолько высокая, что падения с нее в раннем детстве доводили до слез.       Тэену каждая ночь дается невыносимо трудно: он вертится по всему периметру огромного матраса, скручивая одеяло в ком или вовсе скидывая на пол; просыпается дай боже по шесть раз за ночь в холодном поту от невыносимых кошмаров и смотрит потом в серую стену с таким ужасом, словно видит перед собой что-то несуществующее; дрожит и вскакивает от чьих-то мерзлых прикосновений и постоянно закрывает одно и то же деревянное окно, которое перед сном даже не открывал; он ночами жутко мычит и болезненно стонет, а птицы не подлетают к его окнам близко потому, что у них свои причины этого не делать. Тэен многих тайн о самом себе не знает и просто мучительно спит, совершенно не высыпаясь и регулярно расстраивая ярко-синими пятнами под глазами своего единственного друга.       — Господи, ты опять не спал? — без капли удивления обыденно спрашивает Джэхен.       — Спал, но просыпался каждый раз, когда Каин в моем сне доходил до убийства Авеля.       Джэхен молчит около минуты, пока Тэен себе и места не находит, потому что его сны всегда какие-то странные и о них стоит помалкивать. «Наверное, нужно было сказать, что я просто слишком рано встал, чтобы помочь матери», — про себя заключает старший, сомнительно потирая одну ладонь другой.       — Это просто сны, Тэен.       — Сны они или нет, пугают они меня не меньше.       — Мне кажется, что ты слишком много об этом думаешь, — Джэхен хмурится, и Тэен опускает голову, скрывая свое волнение за волосами. Он и правда переживает, когда случайно начинает тему, касательную его недостатков — именно так он называет нескончаемые угнетающие мысли в собственной голове, против которых никакими способами бороться не получается. Одно дело думать об этом и потом тоже самое видеть в кошмарных сновидениях, но совсем другое, когда твои мысли приобретают материальную форму и начинают осуществляться. Особенно, если тебе снится что-то невероятно мерзкое, что-то, внушающее нерушимый ужас и заставляющее по утру выступать капельки ледяного пота.       — А ты попробуй мучится от кошмаров каждую ночь, и тогда тоже начнешь думать об этом, — лишь шикает старший, пытаясь хоть как-то оправдаться перед другом.       /////       Десятилетний маленький Тэен падает с большой кровати и больно ударяет коленку, сажая в нее четыре противных занозы от неаккуратного деревянного пола. Тэен все еще видит очертания смуглого лица Иуды перед собой, хотя на подсознательном уровне уже очищает коленку от маленьких колючих палочек и пытается забраться на кровать обратно, потому что (холодно скорее под одеяло залезть и пледом накрыться колючим это неважно главное тепло) страшно думать, что под кроватью тень, которую не скрывает постельное белье. Тэен мечтает, чтобы ему перестало сниться предательство Христа Господа, и он спал уже спокойно, но к утру падает с кровати опять: только спать обратно нарочито не ложится, достаточно (чересчур) устав в который раз видеть усмешку дьявола Иуды.       — За что мне это все? — Стирая слезы со жгучих от недосыпания глаз, Тэен подходит к окну, вылупившись на соседский дом.       По внешнему виду домов никто даже и подумать не смеет, что внутри них все настолько различается, и что живут по соседству катастрофически разные люди. Тэен смотрит в чужие окна и даже без горящего внутри света видит бродящие по комнатам силуэты. «У Джэхена хорошая семья, я счастлив наблюдать это», — уверяет Тэен и отнюдь себе не врет, потому что никогда не страдал по поводу отсутствия родительской любви. После одного «святого дня» он наслаждался вниманием чужих родителей, которым он удивительно нравился, и ему до сих пор этого хватает.       Святой день.       Тэен имеет миловатую привычку давать вещам свои собственные названия, что, вероятно, забавляло Джэхена — его друга, идола, перед которым он желает быть ведомым, как его родители перед тем загадочным красным апостолом (снова выдуманное имя глупый тэен), о котором он знает лишь то, что тот ведет за собой сектантскую церковь. Святым днем Тэен называет те самые сутки, когда солнце не давало внимательно рассмотреть черты лица маленького Джэхена, а руки предательски тряслись, хотя Тэен всю жизнь уверенно считал себя смелым. Тот день, когда Тэен поборол себя и завел первые настоящие человеческие отношения.       — Джэхен... — Тэен все еще кусает губы при виде до боли приятного сердцу окну в джэхенову комнату и скулит чужое имя, сжимая тонкими пальцами нижнюю раму окна. Он касается лбом мерзлой поверхности стекла и совсем немного щурит глаза, но от налитых слезами век зрачок теряет фокусировку, а Тэен жалобно хнычет, — прошу, спаси меня.       /////       Тринадцатилетний Тэен просыпается от ревущей боли в кистях рук и стоп, потому что еще мгновение назад его (господи) распяли. Испугавшись рисованных не лучшей его фантазией сантиметровых в диаметре квадратных гвоздей, что Тэен наблюдал в своих ладонях, он окончательно потерял остатки сна и привычно, на самом деле, недолго шокировано сидел на кровати и даже не моргал. Позже он встряхнул головой и посмотрел на свои руки снова, выдохнув, когда галлюцинации исчезли, на замену боли пришла слабая бодрость, а из окна послышалось утреннее пение птиц. «Вероятно, около пяти часов утра», — почему-то предположил Тэен и упал на гречневую подушку обратно, хлюпая губами и высматривая в окне козырек соседского дома. Тэен легко улыбнулся, когда начал представлять себе умиротворенного Джэхена, который опускал ладони в воду и накрывал свежими каплями свое красивое лицо- красивое.       Тэен совершенно уверен в том, что подумал именно то, что нужно. Джэхен просто беспредельно красив, и Тэен почти начинает завидовать всем, кто может на него смотреть — ровно до тех пор, пока не соображает, что Джэхен только его друг. Его и ничей больше, а значит беспокоиться не о чем.       Мальчик встает, растягиваясь во всю длину, и зевает так сладко, что с желанием уложить его обратно в кровать бороться становится невозможным, однако рядом не находится ни одного человека, и тогда Тэен устало переодевается в какую-то легкую висящую на нем выходную одежду. На дворе вроде бы конец лета, но Лондон дарит удивительные теплые дни, которые позволяют Тэену находиться в окружении джэхеновского внимания почти до самой поздней ночи, чему старший из них бесконечно рад. Однако каждый раз, чтобы выйти из дома, к его нескончаемому сожалению, приходится спускаться на первый этаж.       «Демоны демоны демоны, — Тэен усмехается, плотно зацепившись за сказанное матерью слово и спускается с лестницы, про себя повторяя его множество раз, — ЧЕРТ БЫ ВАС ВСЕХ ПОБРАЛ».       Тэен проходит за спиной неаккуратного кожаного дивана, тяжелым взглядом одаривая свою мать, и нервно дергает правой рукой, когда слышит нелюбимое слово из ее уст в четвертый раз. Мать молится перед каким-то тотемом и держит свечу, которая заливает обжигающим воском ее старые руки.       «Отвратительно».       Тэен хмурит брови так сильно, что приходится закрыть глаза и немного подумать о своей неприязни в полной темноте. Он терпеть не может все эти ненужные позывы к непонятному автору — даже не тому самому, какому молятся его соседи, Джэхен и его матушка с отцом. Этот бог, которого его родители так восхваляют, не представляет собой никого иного, как искусственного манипулятора. Как и любой вымышленный бог, отчасти.       Тэен считает, что любая религия, особенно масштабно пропагандированная в массы, призвана контролировать людей подобно той же власти со своими законами, что именуются моралью и верой. Тэен, в принципе, атеист. Но никому неизвестно, насколько мучительно сложно приходится Тэену, когда он изо всех сил старается обходить все это стороной, чтобы не нарваться на попытки запереть его такого неверного во тьме их подвала, который сам Тэен для себя называет-       — Вниз? — Почти пищит и вжимается в плечи от испуга, когда перед его раскрывшимися глазами появляется отец и смотрит с неприкрытой мерзостью.       Как бы самому Тэену не хотелось этого признавать, но даже (потому что он невероятный особенный и важный) от Джэхена у него бывают секреты, которые в принципе он никогда не желал бы услышать другому человеку. Например то, что ссадины и гематомы у Тэена появляются от вечной войны с родителями, которые следуя незнакомому Тэену графику стараются время от времени Тэена изолировать от внешнего мира; также Тэен никогда не захотел бы в подробностях рассказывать прекрасному и чистому Джэхену свои сны, которые раскрывают все отвратительные дыры человечества с самой неприятной стороны; не меньше Тэен мечтает избавиться от пугающих совпадений его чудовищных видений и реальности, пока Джэхен самостоятельно не успел сообразить, что Тэен действительно посредственно в этом участвует.       Отец поднимает руку и спешит схватить Тэена за затылок, что для последнего сравнимо с ударом хлыста, который он также чувствовал однажды в религиозных (как ему сказали) целях — нетерпимую растягивающуюся боль, которая не позволяет раскрыть глаза и понизить тон голоса, раздирая мышечный покров где-то внутри под слоем взбухнувшей налитой кровью плоти. Из острого и жгучего от выброса адреналина рывка Тэен пытается вырваться и сразу громко вопит, — Я НЕ ПОЙДУ ТУДА, — отец ловит лишь за воротник и грубо тянет к себе, впиваясь противно сухими пальцами в тэеновский локоть. Но тогда Тэен с кашлем из пережатого тканью горла плещет, — НЕТ, — и с рыком почти нечеловеческим пытается перелезть через спинку дивана, чтобы избавиться от отцовских рук. Мать невозмутимо продолжает свои молитвы, словно происходящее за ее спиной совершенно обыденно и даже необходимо, но Тэен случайно задевает ее ногой, когда вертится на диване и кусает мужские руки. Мать все равно сохраняет свою непоколебимость и продолжает чтение, а Тэен получает необыкновенную встряску и просто продолжает кричать, — ОТПУСТИ ОТОЙДИ Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ ОТЕЦ       — Как ты посмел явиться сюда во время молитвы? — Без доли вопроса и скорее угрозой отец волочит с дивана ребенка по полу, но не находит силы донести даже до коридора, потому что взбешенный Тэен упорно царапает чужие плечи и срывается к двери, от напавшего страха рыдая навзрыд, и нескончаемо долго потом бежит по дороге босыми ногами, пожалев о том, что даже не попытался ухватить обувь. Останавливаясь только где-то в конце улицы, когда осознает, что никто за ним не бежит, Тэен смотрит на свои дрожащие руки и старается найти в них отражение всего, чем когда-либо обзывали его родители, но с непонятными ему удушающими на горле чувствами он диковато улы_бается, полосуя пальцами по лицу и сжимая их перед глазами.       «Повелеваю тебе дитя дьявола да сохрани нас от дел сатанистских за спинами чистыми нашими господи услышь молитву мою».       Набором слов Тэен вертит в голове все самое оскорбительное, что было сказано его родителями, и вспоминает одно из своих признаний Джэхену.       — Я никогда не читал Библию. Я вижу ее во сне.       — В смысле, видишь во сне?       — Сцены из Библии. Например, мне вчера снилось, как Авраам сжег своего сына в качестве жертвы Богу.       «Кажется, меня тоже когда-нибудь сожгут или забьют до смерти. Даже не во славу чертовому Богу — во славу лидера родительской протестантской секты».       — Почему именно я? — Тэен тихо стонет, сжимаясь в коленках на влажном от начинающегося дождя асфальте, и ногтями растирает что-то на пальцах босых ног, — я действительно заслужил это? Чего они добиваются, чтобы я умер? — Тэен неразборчиво поскуливает в свои ладони и шмыгает носом, мечтая, чтобы один (мы знаем какой) человек сейчас по воле случая прошел мимо. Конечно, несмотря на внутреннюю мольбу о друге, на самом деле Тэен никого не встречает и остается бродить по улицам до вечера, пока не приходится вернуться домой.       Тэен никогда не страдал от отсутствия родительской любви, потому что ему не нужна любовь от тех, кого он всем своим нутром ненавидит.       /////       Пятнадцатилетний Тэен уверенно и быстро шагает по своей школе, изо всех сил стараясь прислушиваться к приятному стуку подошвы ботинок о деревянный настил коридора. Он не смотрит никуда, кроме как ровно вперед, смело рассматривая слепящий свет из дальнего окна в самом конце бесконечных дверей и обшарпанных стен, дабы вывести себя из состояния слышать и видеть все остальное. Перед ним, глубоко в его еще живущих счастливых фантазиях здесь стены без грязных оттенков надоевшего коричневого, настил имеет несколько иную, более удобную раскладку, и вид из не продувающего белого окна выходит на красивый внутренний двор школы, а не упирается в глухую стену соседнего жилого дома.       На самом же деле по сторонам от него каждый пятый корчит дразнящие рожи и изображает содроганием пальцев внезапное пламя, после чего звонко смеется, когда Тэен оказывается в нескольких шагах далее. Каждый третий прижимается спиной к тем самым жалким по внешнему виду стенам школы и смотрит на Тэена с каким-то позорным страхом, словно таких как Тэен бояться слишком стыдно, но никак невозможно этого избежать. И каждый, совершенно каждый не желает с ним разговаривать.       Конечно же, Тэен трезво понимает, что после вчерашнего на это есть весомые причины, но это не мешает ему грызть в себе безмерно тяжелую обиду и несравнимую ни с чем другим злость. Тэен ногтями скребет кожу на ладонях, чтобы отвлечься от атакующих мыслей, пока скрывает руки в карманах, дабы никто не видел этого душервущего волнения, которое жрет, поглощает, обманывает каждый раз, выдавая себя за гнев. Тэен сражается внутри с жаждой просто начать рвать и метать, на срыв выкрикивая «да я не хотел, черт вас всех дери, это не я сделал, это был не я, уяснили все?!». Но, слава богу, он побеждает и скрывается на лестничной клетке от основного скопления людей.       Вчера произошло нечто исключительное нехорошее (именно так вновь обозвал это тэен) и совершенно нечеловеческое. Во время обеда, когда Тэен подхватывает вилкой немного его любимой гречки и почти намеревается ее поднести ко рту, по соседству сидящий мальчик нарочито толкает того под ребром. Тэен с испугу роняет вилку и та, рассыпав крупу по столу, звонко падает на пол, а рука Тэена невольно валится на сам стол и ненароком задевает край тарелки. Тарелка от приложенного усилия резко подскакивает лицевой стороной к Тэену, в последствии чего вся гречка, тщательно смешанная со скудными кусочками мяса и подливой, оказывается на самом Тэене. Виновник сего случая прыскает в свой кулак тихой насмешкой, но когда Тэен, все еще не осознавший своего гнева, почему-то тянется за уроненной вилкой и будто бы на зло всему случайно задевает ногой стол, одноклассник начинает издевательски смеяться с упавшего тэеновского стакана с чаем. Тот, к счастью, не трогает и так испачканного Тэена, но все же марает сероватую скатерть и вынуждает учителя укоризненно смотреть.       Тэен был готов стерпеть жалящую обиду за себя и свою одежду перед этим пареньком — что же, дурака никаким лекарством не вылечишь, но преподаватель подходит ближе и грубо сжимает пальцы на тэеновом плече.       — Ли Тэен, прошу вас объяснить свое поведение. — Учитель, кажется, отпускать плечо Тэена совсем не собирается, что помимо достаточно быстро вскипающей злости порождает в мальчике отвращение, жестом напоминая движения и манеры его отца. Тэен резким движением отстраняется от преподавателя и почти прижимается плечом к другому соседу по столу, которому оказывается такой контакт неприятным, и тот с нерассчитанной силой толкает Тэена в ответ.       Тэен больно падает на бетонный пол и разбивает себе оба локтя, которыми принимает большую часть удара. Некоторым его одноклассникам подобное почему-то кажется довольно смешным, и они смеются как над чем-то забавным, а остальные подхватывают, следуя, видимо, тупому стадному чувству. Сейчас Тэеном властвует только лишь безрассудное бешенство и он все же поднимает эту свою вилку и замахивается ей на того, кто его толкнул. Пока тот парень пищит как пугливый котенок, а учитель не успевает среагировать, Тэен с силой бьет зубцами прямо возле чужой ладони, буквально вбивая вилку в поверхность стола.       — Еще раз тронешь меня, я эту же самую вилку воткну тебе куда-нибудь повыше горла, — клонит голову в сторону и крайне лукаво улыбается, — на твой выбор.       После того, как преподаватель схватил Тэена, одна из кухонных печей вспыхнула пламенем по оплошности одной поварихи, но одноклассники с насмешкой восприняли подобное как знак нечистивой тэеновой силы. Стоит ли вспоминать, сколько слов в свое оправдание обязался сказать Тэен после всего произошедшего, и чего он конечно же не сделал вопреки всей ругани в его сторону. Его брала нерушимая злость, от которой он избавляться, честно признаться, даже не хотел. Злость, которой он сопровождает каждый взгляд на своих родителей и Библию — жуткую книжонку, как он думает, если она не в руках его Джэхена. ЕГО Джэхена.

***

      ///// АНГЛИЯ, 1926 ГОД. начало сентября.       Шестнадцатилетний Тэен безмерно устал от собственного дома. Просто просыпаясь (вырываясь изо сна), он чувствует такую усталость при виде знакомых стен, что мечтает провалиться куда-нибудь — будь то собственным наличием самый настоящий ад — потому что по его мнению хуже, чем в его доме, быть не может быть н-и-г-д-е. Даже в его проклятой школе.       Самое лучшее место на свете (да, тот самый заоблачный рай) может быть где только угодно, если оно в сопровождении Джэхена. Джэхен Джэхен Джэхен — когда только Тэен успел так обналичить себя человеку и остаться на нем как прилипала на акуле? Невероятно, что Тэен вообще был на такое способен. По сути своей, он никогда не выражал своей привязанности сильнее среднего: не того он характера, но он отчего то был свято уверен, что Джэхен все это чувствует и знает. Конечно, Джэхен самый лучший и, по меньшей мере, почти святой (господи, как тэен любит все невероятно преувеличивать), поэтому он просто не в состоянии этого не знать. Наверное. Но однако Тэен не может долго размышлять на тему очаровательности его друга и встает, привычно подтягиваясь во всю длину.       Погода по канону оставляет желать лучшего, но Тэену до нее как льву до бабочки и он все же покидает дом через свое окно — теперь он выходит и заходит в дом практически только так. Натянув на себя самую теплую одежду, Тэен все утро бродит по полупустым улицам, любопытно заглядывая в чужие окна и высматривая в них все недостающее ему тепло: семьи, готовящие свои ужины и забавно реагирующие на шалости своих детей; группы ребят, прогуливающие своих собак; компании детей, сбегающих со школьных занятий — все это наталкивает Тэена на одну лишь довольную улыбку без капли зависти или вранья.       Спрятавшись в свой любимый амбар, Тэен просиживает в нем весь вечер и твердо решает, что как бы ни было здесь ночью холодно, домой сегодня он не вернется, просто потому, что сегодня день жертвоприношений и находится на сие ритуале для Тэена более чем отвратительно. Он забирается по лестнице наверх и устраивается на сене самым удобным образом, пока не слышит еле заметного под стуки дождя скрипа. Много времени не проходит, и Джэхен оказывается совсем рядом.       — Нашел, — довольно говорит друг и садится.       Тэен не оборачивается и молчит, но слегка улыбается, удовлетворенный таким сюрпризом.       — Погодка не очень. Мне кажется, он всю ночь будет лить.       Тэен наклоняет голову на свое ближайшее к Джэхену плечо и смотрит тому в глаза, уже намного шире улыбаясь.       «На улице пасмурно. В амбаре нет ни малейшего источника света, кроме проглядывающего сквозь доски слабого света луны. На дворе ночь, а ты сияешь здесь ярче солнца и слепишь меня, но я так чертовски рад, что ты оправился на мои поиски», — вслух Тэен этого, конечно же, не сказал, продолжив так замысловато улыбаться из-под своих волос и смотреть младшему в глаза.       — И я всю ночь буду вместе с дождем в этом амбаре, — вздыхает Тэен и возвращается в прежнее положение, обнимая руками подмерзшие колени.       — Я останусь с тобой, — тихий голос Джэхена звучит чуть громче, чем бесконечный шорох дождя на улице. Они недолго молчат, и Джэхен невольно поворачивается к другу, смотря на чужой, такой чертовски идеальный профиль. Тэён выглядит иначе, чем во сне, который снится Джэхену с завидной периодичностью — сейчас черты лица были более мягкие и конечно же живые, а в глазах хоть и отражалась некая тоска, но также сквозило тепло. Его, джэхеново тепло, потому что на других Тэен никогда так не смотрел. В Джэхене теплится желание протянуть руку и дотронуться до тэеновской кожи, попробовать ее на ощупь и убедиться, что его друг действительно существует — по-настоящему живой и такой близкий, но Джэхен поджимает губы от собственных мыслей и отворачивается.

Правда ли, что в Библии Бог убил больше людей, чем Сатана?

Темнота комнаты окутывала холодно и мерзко, словно по самому телу ползли тени — ползли, залезая за шиворот и под одежду, путались в волосах и адски горели холодом по коже. В попытках увидеть что-нибудь, Джэхен до искр в глазах моргал и смотрел по сторонам в надежде наткнуться на что угодно, кроме черного. Перед ним была абсолютная темнота, словно он был слеп, но еще помнил, какого видеть свет, и Джэхена лихорадило: он чувствовал, как пальцы на руках и ногах почти отнимаются от фантомной непонятной боли. В миг, когда Джэхен почти отчаялся, он беспорядочно прошел глазами вокруг и нашел взглядом чужие белесые плечи с россыпью буреющих синяков, а после и остальное тонкое костлявое тело. Джэхен замер и пялился на каждый позвонок, который можно разглядеть сквозь почти прозрачную кожу, и темнота резко приняла форму твердого паркета под босыми джэхеновскими ступнями. Джэхен сделал пару шагов и потянулся к силуэту, чтобы наконец дотронуться до него, но кожа оказалась на ощупь мерзкой и сухой. Синяки на чужих ребрах становились темнее, разрастаясь и словно обнимая их обладателя, паразитируя на джэхеновы пальцы и пытаясь добраться до его локтей. Человек впереди двинулся, поежился и всем своим нутром болел настолько, что самому Джэхену стало невыносимо — каждую клетку тела наполнило длинной кислотной болью, и Джэхен опустился на колени прямо за спиной у сжавшейся фигуры. Человек обернулся, и Джэхен подумал, что еще немного, и он в чернеющих глазах напротив сейчас потеряется, ведь каждую черту чужого лица он знал еще с самого детства, но взгляд был не знаком — столько эмоций, оттенков разочарования и отчаяния Джэхен не видел в тэеновых глазах никогда. Джэхен выдохнул и почувствовал ужасающий холод, который стал стремительно наполнять помещение. Он почти задыхался, когда не отрывал взгляда от чужих карих глаз и вытянул руку, чтобы провести ладонью по чужой щеке. Джэхен ощутил лишь шероховатую холодную кожу, будто Тэен больше не живой, и спустя несколько секунд он понимает, что, вероятно, только в этом он и не ошибается. Тэен был мертв. Сердце стучало где-то в середине горла, и хотелось отдернуть руку, но что-то не позволяло, давая только дальше скользить кончиками пальцев по заострившимся чертам некогда красивого мальчишки. Джэхен чувствовал, как плачет, а Тэен смотрел просящими помощи глазами, тянул свои худые руки к нему, несмело трогал его лицо, приближаясь максимально близко и лишая Джэхена возможности дышать. Тэен прижался своми губами к джэхеновым, и все, что тогда почувствовал сам Джэхен — нескончаемый ледяной холод. Старший стирает ладонями чужие слезы, а Джэхен видит такую мерзостно-яркую кровь. Джэхен проснулся тогда в слезах, рыдая почти навзрыд, бесшумно, царапая ногтями постель и катаясь по кровати, словно пребывал в мучительной агонии. Успокоился он только черед минут семь, когда сил плакать просто не осталось. Ему было четырнадцать, когда он увидел этот кошмар полностью, и с тех пор тот же самый сон возвращался в памяти только отрывками, но Джэхен был бы рад забыть его совсем. Когда подобные кошмары возвращались, единственным спасением и шансом на адекватный сон были повторные молитвы и просьбы, чтобы его лучший друг был в полном порядке.

      Тэен улыбается бесконечно нежно на желание друга быть рядом с ним, особенно когда это его «рядом» распространяется на донельзя промерзлый амбар. Тэен просиживает здесь вот уже почти половину как обычно скучного дня, где только и можно, что слушать нескромные вои ветра по всем деревяшкам и его соревнование в шуме с фатальным дождем. Тэен закрывает свои глаза и старается прочувствовать каждую разбитую каплю, всему придавая свой смысл и принимая такое занятие за слишком важное хобби, особенно в родных краях королевства Великобритании. Тэен совершенно не против тренироваться в подобном аудировании каждый раз, когда по окну собираются дождевые капли, но далеко не всегда он может делать это с младшим, за чьими красивыми пальцами следит украдкой, и зачем-то раздельными, но крепко связанными картинками в памяти запоминает каждое прикосновение мокрой рубашки к остывшему джэхеновскому телу.       — Джэхенни, ты раздумывал когда-нибудь над тем, что в этом мире по-настоящему запретно, и чего бы ты никогда не хотел совершать? — Тэен и сам не знает, почему это спросил, но вырвать Джэхена из жутких воспоминаний получилось. Тэена часто волновали вопросы более глобальные, чем «как развлечься» и «почему эта девчонка не обращает на меня внимания», но время для них чаще всего он находил подходящее, а не вот так вот, вместо расспросов о том, как прошел чужой день. Но именно сейчас Тэена волновало только это, и он надеялся, что младший ответит на него как можно честнее.       От дождя веет холодом и Джэхен выдыхает прерывисто, а мерзлая погода срывает еле заметный пар, растворяя его почти сразу. Дождь шумит, заглушая тишину, разрывая ночное спокойствие своим непослушанием. Где-то вдалеке молнии громыхают на небесном своде, и спустя пару секунд над ними прокатывается сердитый рокот грома. Джэхен вздрагивает и пугливо кусает губу.       — Очень много вещей я бы не совершил, Тэен, — Джэхен тихо отвечает на заданный вопрос и задумывается о запретном, мыслями возвращаясь ко сну и к прикосновению тэеновских губ к его собственным. Воспоминания тут же отозвались приятным покалыванием, от чего Джэхен невольно облизнулся, но предпочел не придавать этому значения, — я думал над этим, но я до сих пор не знаю. Я вообще ничего не знаю о запретном — меня пытались учить только хорошему.       Джэхен неловко улыбается, обнимает колени и вздрагивает, когда холодная ткань вновь липнет к коже.       — Глупый дождь, — младший хватает рубаху, противно касающуюся кожи и заставляющую промерзнуть еще сильнее, стягивает ее с себя и зажимается, прячась от чужого взгляда. Он с силой скручивает тряпку, выжимая воды столько, насколько возможно, и покрывается мурашками от холода в тот же момент. Сложно сказать, от чего на самом деле он продрог: от насквозь промокшей рубахи, под взглядом лучшего друга, или от холодного воздуха, который просачивается сквозь доски и делает амбар совсем непригодным для существования. «Ладно, всего на ночь», — повторяет про себя Джэхен, когда нехотя надевает рубаху обратно.       — Чон Джэхен, — хрипло, причмокивая губами от легкой сонливости и совсем неубедительно ругается старший, — ну ты дурак?       Тэен оборачивается к младшему и цепляет пальцами уже конечно выжатую, но все еще влажную ткань, отлепляя ее от кожи. Сухие тэеновские пальцы на время теряют свою грубость, мгновенно впитывая влагу и временно избавляя от осязательного дискомфорта, и он крепко сжимает края чужой рубахи, стягивая ее вновь.       — Ты так простынешь, балбес, — и снимает с себя нагретый температурой своего тела свитер, крупно вязанный, большой и удивительно мягкий. Тэен поправляет его в руках, разворачивая как необходимо, и сам надевает на Джэхена, кротко приказав перед этим поднять руки. Сам Тэен остается в другой заправленной в штаны плотной кофте с длинными ему рукавами, которые он заворачивает в кулаки, чтобы прохладный воздух совсем не проникал под одежду.       Джэхен согревается в момент, чувствую кожей приятное покалывание чужого свитера. Шерсть приятно пахнет Тэеном и младший совсем на миг забывается, утыкаясь носом в свои ладони, на которых заканчиваются рукава, но вовремя вспоминает, что на него смотрят, и тут же этими ладонями проводит по волосам, в очевидном жесте и желании убрать щекочущие и все еще мокрые пряди. Кончики рукавов тут же становятся влажными, а Джэхен еле заметно улыбается и думает, что кусающий за бока свитер это слишком классно, потому что забота старшего ощущается в два раза теплее. Джэхен смотрит на друга и все-таки двигается ближе, замирает и затаивает дыхание, когда соприкасается своим плечом с тэеновым, ощущая, как тепло внутри становится слабым жаром.       — Мне сложно говорить о вещах, которые запретны, — Джэхен продолжает мысль, начатую другом, — сколько бы я не думал о плохом, мое воспитание не позволяет мне заходить в своих размышлениях дальше и окунаться в них глубже. Я привык, что все это — грех и даже думать об этом грешно. А почему ты спросил?       Джэхен верит, что Бог слышит все и даже мысли, и сам он до сих пор опасается, что грешен в собственных снах. Проходит несколько минут, прежде чем Тэен снова решает заговорить и ответить на заданный ему вопрос.       — Просто.       Иногда Тэен себе напоминает, что даже пропуск малейшей мысли о том, что Джэхен чертовски красив, необходим и очень (тэен этого не знает; но тэен без сомнений уверен) ласковый в прочных телесных контактах, можно безоговорочно считать грехом по параметрам намека на похоть и гомосексуализм; но тогда же Тэен вспоминает, что он и так неадекватно грешен, и смысла врать самому себе нет, поэтому не задерживается ладонью возле резинки штанов и опускается ниже, разделяя запомнившиеся картинки в голове по тому порядку, в котором хотелось бы все это видеть. Тэен настолько устал переживать по поводу и без, что нечистые увлечения собственным другом особой пищи для размышлений не дают, да и рассказывать о своих секретах Тэен, в принципе, не собирается.       Просто потому, что дьяволы не спят.       Потому что неверующий в Господа плод сатанистских ритуалов с вечным страхом подобно скоту быть забитым собственными родителями, не имеет права портить чистого помыслами сына священника.       Тэен считает, что Джэхен — это его награда за все пережитое. Рядом с Джэхеном у него в голове на замену всему плохому приходит только прекрасное, и даже глухая игра в переглядки веселит и счастливит Тэена так, как ничто больше не способно. Он находит в голове какое-то нелепое сравнение Джэхена с щеночком, и от того глупо улыбается. Джэхен абсолютно точно спустился с небес, и не иначе.       В голове следом возникает небольшое упоминание из прошлого, после которого Тэен в очередной раз убеждается в том, что ему ничего уже не поможет. Он вспоминает, как одним зимним днем был застукан джэхеновской матушкой за промерзанием на улице, и та — добрейшая и прекраснейшая женщина, попросила Тэена пройти внутрь и погреться. Обрадованный Тэен нескончаемо благодарил и спрашивал про Джэхена, и когда ему сообщили, что тот в своей комнате, спешно пошел туда. Джэхен этим холодным зимним вечером спал. Уставший, видимо, от домашней суеты он лежал на спине возле самого края кровати и Тэен тогда прикрыл окно, чтобы Джэхен случайно не подхватил простуду. Старший сел на колени рядышком и втихую наблюдал, как его друг крепко дремал, рассматривая аккуратные черты лица и бегая зрачками по каждому изгибу, будто собирался потом восстанавливать по памяти чужой портрет (а он собирался, конечно же).       Момент, когда кончики пальцев невесомо коснулись джэхеновских губ, Тэен удачно пропустил — а потом и сам наклонился над своим идолом, давая почувствовать своим губам чужие. Тэен еще не совершил ничего особенно чувствительного, но уже ощутил себя где-то под раскидистыми цветочными яблонями Эдема, сквозь листву которых солнце маленькими пятнами пригревалось на тэеновом лице, заставляя того щуриться и вертеться под настойчивыми лучами.       Однако следом за чувством чего-то невероятного Тэена ежесекундно разрывали тысячи спазмов, вынуждающие впиться своими зубами в свои огрязненные губы и переживать всю внезапно обрушенную на костлявые плечи досаду. Тэен почувствовал себя мучеником, которого слишком быстро спустили с небес где-то сразу на седьмой круг ада, где его некогда молочную кожу оскверняли огненные капли и прожигали щели до самого сердца, которое в свою очередь рвалось с таким заглушающим воплем, что в тэеновских ушах на самом деле начинало звенеть. Все ощущения сопровождались шипящим осознанием, что он только что признался себе в очередных грехах и, подобно своей судьбе, теперь за все должен будет отплатить.       Тэену казалось, что он вот-вот разрыдается и затопит слезами все джэхеновские сны, поэтому он приложит почти последние усилия встать и покинуть этот дом, пытаясь понять, что он, черт возьми, только что сделал.       И сейчас, сидя рядом со своим другом в одиноком амбаре, Тэен снова молчит, напрочь теряя свои мысли, потому что глаза застыли на чужих губах, и воспоминания пошли по второму кругу — тому самому адскому этажу, в котором правит пагубная похоть. Тэен мог бы спалиться перед младшим уже добрую сотню раз, если бы не наивность и светлость человека, что сидит напротив. Тэен ищет себе оправдание и находит его в маленьком безобидном вранье, поднимая палец и аккуратно указывая им на чужие губы.       — Я смотрю, ты сегодня не слишком аккуратно ел. Снова уплетал любимые сладости? На краешке, Джэхен, — Тэен улыбается, вероятно, со своей глупости, но намеренно отводит взгляд в сторону, чтобы с и так неровных мыслей больше ничего такое идеальное не сбивало.       — Немного яблочного пирога, что матушка приготовила, — пальцы Джэхена против воли тянутся к лицу, стирая с губ невидимые крошки. Молчать о чем-то или говорить ни о чем удавалось только им двоим и только лишь друг с другом, что не могло каждого их них не радовать. Он трогает пальцами влажные рукава и смотрит на вязки внимательно, словно вот-вот что-то осознает. Джэхен чувствует себя счастливым дураком, но ничего не может поделать с тем, что находиться в такой близости со старшим ему до жути приятно.       Джэхен слушает дождь, оставляя между ними повисшее молчание, которое совершенно не напрягает. Со старшим более чем комфортно, и Джэхену хочется окунуться в это ощущение с головой — нырнуть и прекратить думать о чем-то более земном. Он осторожничает, но голову кладет на тэеново плечо, прижимаясь мокрой макушкой к чужой шее, щеке и уху, чувствуя виском тонкие, угловатые плечи и ощущая невероятную радость от этой близости. Джэхен слушает дождь, который словно сделали погромче и заставили шуршать о доски, слушает редкие капли, которые отстукивают по ведрам где-то внизу рваный ритм. Младший закрывает глаза и представляет себя не здесь, а где-то далеко возле моря, чему помогает приглушенный запах свежей рыбы, которая, по всему видимому, лежит в одном из бочек в амбаре.       Подобные моменты, когда они могут просто молча посидеть в тишине, весьма редки. Они общаются с самого детства, но ценить каждый подобный момент Джэхен перестать просто не может. Тэен такой тонкий, хрупкий, совсем не выглядит старшим, и младшему нравится украдкой смотреть на необычно красивое лицо своего друга. Он думает иной раз, что вот так любоваться совсем неприлично, потом отводит взгляд куда угодно, но лишь бы не продолжать свое помешательство, хотя желание никуда и не пропадало. С подобным ему приходится бороться даже на данную секунду, с силой кусая губу и жмурясь так, что перед глазами пляшут яркие пятна. Тэен невероятный, — и Джэхен пропускает момент, когда эта мысль прочно селится в голове, въедается в кости, и выцарапывается на подкорке. Ему страшно думать и он решает, что обязательно сходит в церковь исповедаться, ведь все-таки одно ясно как солнце в июне: они друг другу нравиться больше, чем друзья, не должны.       «Друзья. Мы — только друзья», — Джэхен напоминает себе об этом каждый раз, когда слышит чужое дыхание, видит каждый его вздох и ощущает на себе каждый чужой взгляд. Каждая клеточка джэхеновского тела живет по строгим законам того самого «нельзя», и эта же каждая клеточка просит чувствовать чужую улыбку и радость, как от свитера, который сейчас чертовски сильно греет. Но сам Тэен далеко не свитер и мог бы подарить больше тепла, жара и любви?, а свитер лишь хранит совсем чуть-чуть того, к чему в тайне мечтает прикоснуться Джэхен.       Дождь слушает чужие мысли, усиливается и бьет огромными каплями по листве деревьев сильнее, теребя зелень и сбивая уже пожелтевшую крону. Младший сжимается от очередного раската грома, который гремит уже намного ближе, и боится думать дальше, ведь Бог его услышит.       — Просто я чувствую себя отрешенным от всего остального мира. Ты моя с ним связь, и я хватаюсь за тебя с таким напором, что возможно тебе самому это когда-нибудь станет в тягость, — Тэен расстроенно прячет половину лица в свои руки, скрестив их на коленях, — ты, может быть, еще сам этого не понимаешь, но я могу принести тебе столько проблем. Я погибну от одолевающего меня одиночества, если отпущу тебя. Я неправильный — так говорит моя мама, но скажи мне, Джэхен, — Тэен требовательно смотрит на друга, стараясь донести до него более глубокий смысл, спрятанный в этом вопросе, — ты видишь меня, или смотришь глубже, где спрятано что-то гораздо более плохое?       Джэхен совсем не хочет признаваться себе во многом, в чем просто обязан покаяться. Он слушает друга, и в его голове эхом отзывается «неправильный». Младшему не надо смотреть на Тэена в этот момент, чтобы понять, какую боль он испытывает, вторя слова своей матери, и он совсем перестает дышать, повторяя про себя одно и то же.       Тэен неправильный.       Тэен [не]правильный, потому что для Джэхена его Тэен самый добрый и честный мальчишка на всем белом свете. Он свято верит в него, каждый раз желая заключить старшего в объятья и сказать… а что, собственно, он хочет сказать?       «Я рядом»       «Не беспокойся»       «Я люблю тебя, Тэен»? — Нашептывает дождь и изрядно отвлекает.       Джэхен признается себе, что все самые сильные эмоции в своей жизни он испытывал из-за Тэена. Он помнит, как в детстве от него получил лопаткой, после чего был невероятно обижен и зол; он помнит, как в детстве они с Тэеном таскали яблоки из соседнего двора, и как зашкаливал тогда в крови адреналин; он помнит, как они свалились в пруд, дурачась на берегу, и как было тогда страшно, ведь они оба не умели плавать, но потом долго смеялись, потому что в пруду можно стоять, и вода была всего по грудь. Джэхен может вспоминать все пережитые моменты до самого утра, но считает, что лучшим выходом сейчас будет убедить Тэена в собственной невиновности.       — Тэен, — он не знает, что точно необходимо ответить, и слова выбирает долго, ведь это чертовски важно, — Тэен, Енни.       Старший слышит это самое «Енни» и думает, что если бы не желание существовать рядом с Джэхеном дальше, он счастливо умер бы прямо здесь под отголосками такого нежного варианта его имени, потому что никто, кроме Джэхена, его так не зовет.       — Мне кажется, что ты слишком строго себя судишь, — продолжает младший, — это не так, и ничего плохого в тебе нет. Абсолютно плохих или абсолютно хороших людей просто не существует. Нет тех, кто не ошибается, нет тех, кто слеп, глух и немощен в стремлении к светлому, нет тех, в ком не пребывает хотя бы капли добра. Ты должен сам для себя решить, какой ты на самом деле, и следовать этому пути. — Джэхен ненадолго замолкает и кладет подбородок на колени, которые обнимает, — лично я вижу в тебе много хорошего, Тэен. Ты действительно добрый, а еще мне нравится твоя улыбка, потому что ты выглядишь непостижимо счастливым, когда улыбаешься или смеешься. Ты очень яркий и такой отзывчивый, что даже если в тебе есть что-то плохое, то его куда меньше, чем хорошего. Я точно это знаю, Енни.       «Я вижу в тебе много хорошего, Тэен. Ты добрый», — и самому Тэену хочется после этих слов очень долго смеяться. От удивления, — оправдался бы он, потому что спустя все то время, что они были вместе, спустя любые события, Джэхен продолжает смотреть на истинное зло в ста семидесяти сантиметрах и видеть ничего дальше светлой оболочки. Да, Тэен несомненно впечатлен любовью младшего к окружающему его миру, но он бескрайне сильно (буквально до крика) боится, что в один злопамятный день все мировоззрение, что строилось у Джэхена на родительских поступках и текстах святых книжек, разобьется на осколки, собрать которые уже будет невозможно. Или, как минимум, больно, что младшему делать это станет опасно для себя; и для того, кто мировоззрение это сломал.       Джэхен почти задыхается, хватает ртом наэлектризованный грозой влажный воздух и боится смотреть на друга, словно старший будет осуждать его за ту тираду, что он выдал, словно совсем не такого ответа он ждал. Паника глушит все звуки вокруг, и Джэхен поднимает боязливый взгляд на старшего, который смотрит вдаль и молчит — мучительно больно молчит, от чего Джэхену становится страшно, но все это сходит на нет, когда Тэен наконец отвечает.       — Я не знаю, как правильно выразить свое отношение к тебе. Простые слова будут звучать слишком дико с той интонацией, с которой я хотел бы их сказать, а громкие слова прозвучат неуверенно и совершенно неубедительно. Или ты просто поймешь меня неправильно, — Тэен пожимает плечами, предполагая, что младший даже и не сообразил, как он связал все это с его ответом, — ты единственный, кто мне нужен. Единственный, кому нужен я, — и тихо тянется за одеждой на Джэхене, не дергая за нее, а просто играясь, цепляя ее за пальцы.       — Я знаю, Енни, — ничего другого в ответ Джэхен сообразить не смог. Признаваться во взаимности было страшно, потому что он не уверен, что правильно смог истолковать слова старшего, и хуже, чем испугаться самому, было бы ввести в заблуждение Тэена. — Уже поздно, давай спать?       Тэен смотрит на своего очаровательного Джэхена и улыбается ему непроизвольно — просто невозможно не улыбаться, когда на него смотришь. Если кто-то так может, то это точно не Тэен, потому что он дергает свой свитер на своем друге и скромно боязливо поднимает уголки губ, зрачками рисуя по пальцам корявые линии. Тэен ментально касается каждой джэхеновской поверхности, честно надеясь, что Джэхен этого не почувствует (нет, конечно же нет) и сладко зевает сразу после того, как младший предлагает лечь спать.