Любовь понарошку

- Жарко? – София улыбнулась с долей смущения, словно непривычный для гостя знойный полдень в начале апреля был ее заслугой, и придвинула к Москве кувшин с розовой водой. – Холодная. - Спасибо, - поблагодарил Михаил и отложил тонкую папку, которой обмахивался, дожидаясь, когда хозяйка закончит в дверях веранды разговор с перехватившим ее чиновником. Наполнив свой стакан, он вопросительно посмотрел на столицу Болгарии. Та мелко покивала. Ему понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что у болгар это означает отказ. Секундная заминка удачно спряталась за тяжестью кувшина – удерживать его одной рукой было неудобно, перемещать тем более. София следила за ним благожелательно-отсутствующим взглядом. Иногда Михаил ощущал себя рядом с ней будто бы на берегу Москвы – глубокой, много более древней, чем он сам, темной реки. Таящей свои секреты и не испытывающей снисхождения ко всему тому шумно-мимолетному, что ее окружает – к людям, их домам, к городу… Только Москва при всей своей безмолвной текучести была ему не чужой. Она взлелеяла его на своих берегах. Веками питала его, поя своими водами, принося по ним товары и материалы для строительства, омывая своими слезами сады и поля. Каждое ведро воды при пожаре было всплеском ее холодных рук, глушащих пламя без малейшего для себя ущерба. Каждое дуновение прохладного ветра в душный день полнилось ее дыханием. Каждый ее изгиб пролегал в душе бесконечной лентой, золотой днем и серебрящейся ночью. София же была чужой. Понятной лишь интуитивно – из-за глубокого сходства. Но, к счастью, предсказуемой и легкой в общении. Отчасти потому, что была ему понятна где-то за пределами сознания, отчасти оттого, что ее невероятно «молодил» ее маленький народ, многие века проведший будто бы во сне. Этим она резко отличалась от такого же молодого сердцем, но ощутимо древнего Рима. Она даже смеялась заливисто, по-девичьи, не всегда к месту, не всегда умея совсем остановиться в выгодный момент. Иногда, ничуть его не стесняясь, показывала язык бумагам с сообщениями о Скопье или Белграде. Чувствуя ее подспудное желание, чтобы он приобщился к веселью, Москва мог позволить себе вздохнуть, когда речь заходила о Вашингтоне или Пекине, а порой и отпустить комментарий. Достаточно ироничный, чтобы доставить ей удовольствие, но притом слишком безобидный, чтобы остаться в памяти, а после достигнуть чужих ушей. Необходимость пребывать со столицами союзников в любви и согласии всегда страшно утомляла. Но, по крайней мере, София была не самым трудным случаем. И по своей древности все еще была достаточно мудра, чтобы не считать его самодовольным и не рассчитывать, что его подкупит лесть и заверения в бесконечной лояльности. Уже одно это стоило того, чтобы не играть с ней в дружбу, а в самом деле ее вести. Правда, своеобразную дружбу – такую, в которой никто не удивится и не обидится, если завтра они вдруг проснутся официально врагами. Со столицами это случается, дело житейское. Вернее, так обстояли дела раньше. Теперь же, читая сообщения по дипломатической и разведочной линиям, Москва ощущал нечто сродни… разочарованию. Да уж, София – это определенно не Рим. Пьетро играл на равных, с ним приходилось изрядно поломать голову над донесениями, стремясь понять, что же в планах у итальянской стороны. И как все может измениться, если что-то где-то станет так-то. Или не станет. А здесь будто бы даже и не таились! Столь уверены в себе и своей важности или настолько сомневаются в советских службах? Михаил не мог решить, что раздражает его больше. - Читал, что албанцы заявили в Пекине? – осведомилась между тем София. - Еще бы я не читал, - немедленно включившись в разговор, вздохнул Москва и доверительно добавил с усталой досадой: – Тирана будто не понимает, что мы не в идеальном мирке живем, и тут помимо наших интересов есть чужие. Причем такие, что без компромиссов мы все на одной лавочке не уместимся, кто-нибудь обязательно полетит на землю. А это война. Настоящая, горячая. Она хочет? Я не хочу. - Не суди ее строго, Мичо, - попросила София и мягко заметила: - Она только хочет быть столицей великого государства, но еще ни разу ей не была. Вот и бросается в тебя обвинениями, словно обманутая девица, и запирается ото всех. - Ох уж эти девицы… - протянул Москва. На языке вертелся саркастичный комментарий по поводу столиц великих государств, очень удачный и остроумный, но он не позволил себе его озвучить – слишком болезненно для Софии, фактически оплеуха. Нельзя. - То ли дело зрелые женщины, - продолжил он, пытливо взглянув на болгарскую столицу, и вкрадчиво добавил: – Всегда знают, чего хотят. Чего желают от них. И на что они могут рассчитывать. В конце концов, самоуверенность некоторых иногда намного полезнее поощрить, нежели осадить. Например, когда нужен кто-то на малых дистанциях, чтобы присмотреть за Югославией и Румынией. И еще кто-то, кого можно бросить к Греции как противовес этим двум и Турции, осторожно расшатывая юго-восточный фланг НАТО. - Хорошо сказал, – одобрила София. – Правда, некоторые очень тихи в своих подлинных желаниях – не угадать. - И такое случается, - невозмутимо подтвердил Михаил. - И как часто замалчиваешь свои интересы ты? – с невинной небрежностью полюбопытствовала София. – Только не говори «никогда», я обижусь. Москва издал короткий смешок, почти хмыкнул. «Никогда»? За кого его принимают? - И в мыслях не было, - заверил он безмятежно. - А все же? – настояла София. – Мы, кажется, достаточно близки, чтобы ты дал мне ответ. Не будь зеркалом, которое отражает ровно то, что в тебе хотят увидеть. - С тобой я другое зеркало, Софочка, - возразил Михаил. - Какое же? - Отражающее по принципу «ты мне, я тебе», - пояснил Москва и сделал глоток розовой воды. – Чужую откровенность можно купить лишь ценой своей. Вот и скажи мне, - обратив на болгарскую столицу нежный, почти кроткий взгляд, вкрадчиво поинтересовался он, - насколько я с тобой откровенен? София улыбнулась. Москва вернул улыбку, глядя на нее чуть более лукаво. В наполненный солнечным маревом и монотонной трескотней кузнечиков сад легкими бабочками упорхнули с веранды первые смешки. София рассмеялась – полнозвучно, певуче, как могла бы смеяться развеселившаяся нимфа – и Михаил, словно поддавшись заразительной мелодии ее смеха, тоже негромко, бархатисто засмеялся. В голове мелькнула тоскливая мысль, что он с превеликой радостью променял бы этот южный цветущий сад и всеобъемлющее гостеприимство болгар на промозглый сырой ветер обледенелых улиц Ленинграда и твердую Петину руку под локтем. Взгляд его, однако, не отрывался от болгарской столицы, и глаза смотрели просто, но очень внимательно. Смешливо вздохнув, София покачала головой и, посерьезнев, пристально посмотрела на Москву и отчетливо произнесла: - Очень откровенен. - Друзья мои, прекрасен наш союз, - улыбнулся Михаил и отсалютовал стаканом с розовой водой. – Поговорим о Бухаресте. Мне не нравятся эти заигрывания с Белградом.