Ему не больно.

Леви не больно, когда его мать умирает. Ему холодно, он голоден до того, что уже не может даже подняться с пола в своем углу, где провел последние несколько дней, и в нем впервые в жизни зарождается настоящее отчаяние, подпитаное безысходностью. Возможно, детский разум просто отказывается чувствовать еще и это, защищаясь от реальности, в которой ему суждено умереть, так и не познав мир. Он думает только о том, чтобы собраться с силами и доползти до маленького кувшина с застоявшейся и почти закончившейся водой и хоть немного утолить жажду, сжимающую горло. Леви не больно, когда Кенни раз за разом вдавливает его лицом в землю или будто случайно задевает незатупленным лезвием на тренировках. Он не чувствует ничего, кроме желания добиться должного результата, не хочет иного, чем увидеть каплю гордости в обычно нечитаемом взгляде наставника, и не важно, сколько еще синяков, царапин, а то и самых настоящих ранений придется пережить, шипя и зашивая грубой нитью кривые края кожи самостоятельно. Есть только цель, путь к ней — не так уж важен. И ноющее ощущение во всем теле — скорее награда, чем наказание. Леви не больно, когда его нож, подаренный все тем же Кенни, едва не вспарывает чужое брюхо, — очередная победа, которой от подобного ему сопляка не ожидают, — а его наставник, единственный человек, чье присутствие в последние годы стало константой, просто разворачивается и уходит, исчезая не только из его жизни, но и из Подземного Города. Он чувствует только пустоту и, со временем, правильность произошедшего. Невозможно стать сильным, полагаясь на кого-то. Так можно только сломаться, и это не тот путь, что ему предстоит пройти. Леви не больно, когда на его руках умирает мальчишка из тех, за кем он приглядывает, так по-глупому влезший в драку, вспыхнувшую из-за какой-то мелочи, и не сумевший выстоять против троих амбалов. У него даже костяшки не саднят, когда он превращает в месиво ухмыляющиеся рожи этих ублюдков, а сердце не сбивается с ритма, успокоенное все той же мантрой «выживают только сильные». Он выносит тело сам, но не чувствует ничего, кроме уверенности в том, что подобное больше не повторится. Не с теми, кого он берет под свое крыло. Потому что выживают только сильные, но удел сильного — защищать слабых. Леви не больно, когда его лицо снова вдавливают в грязь, впервые за долгие-долгие годы. Его гордость изувечена, но он чувствует только ярость, которая взрывается в груди, зарождая в нем пламя, погасить которое сможет только месть или шанс на достижение новой, подаренной ему прилипчивыми детьми, цели. Он хочет увидеть небо не сквозь дыру в потолке их подземной тюрьмы, но еще больше он хочет дать этот шанс им, тем, кто вместе с птицей научил его летать. Этого достаточно, чтобы он выстоял на коленях перед этими высокомерными разведчиками, этого хватает, чтобы заставить себя придержать желание убить их всех при первой же возможности. Леви не больно, когда их авантюра заканчивается смертью сразу двоих. В нем не остается ничего, кроме желания уничтожать, и титан, сожравший тех, кого он, возможно, мог бы назвать своими друзьями, становится испаряющимися кусочками мяса раньше, чем внутри оседает осознание, что это ничего не изменит. И этого настолько мало, это не утоляет голод, так не похожий на тот, что он познал в детстве. Этого недостаточно, чтобы отступиться и слишком мало, чтобы пойти дальше, но единственное, что он чувствует — это один пропущенный удар сердца и непонятная пока что четкость мира вокруг, когда его лезвие вспарывает уже не тушу титана, но человеческую ладонь. Леви не больно, когда каждый его шаг сопровождается шепотками. Противные, грязные слова не вызывают в нем никакого отклика, разве что желание почесать кулаки или вытереть подошву сапога об их лица, когда он в очередной раз скрывается от них за дверью кабинета Эрвина. Для него никогда не было важно мнение большинства, а теперь это и вовсе не имеет значения. Путь его жизни изменился достаточно, чтобы не оборачиваться и уж тем более не оглядываться через плечо. Он — меч своего командора. Он — его щит. И, что бы кто ни думал, это не делает его ни подстилкой, ни бездумной пешкой. Лишь дает смысл для того, чтобы двигаться дальше. А зависть к сильнейшему воину человечества все равно не пройдет никогда. Даже если им не дано понять, какая цена была уплачена за эту силу. Леви не больно, когда мир переворачивается, ломая все привычные законы и устои. Он ощущает вину, смотря в мертвые лица тех, кто был его товарищами и отдал жизнь за одного единственного глупца, внезапно оказавшегося возможным спасением человечества, но не более. На самом деле, он даже ненависти к тому не испытывает, хотя и понимает, что именно чужое безрассудство погубило столько жизней. Они все равно могли не вернуться с любой из вылазок. Возможно, эта просто должна была быть последней. Но теперь ему придется иметь дело с зелеными новичками, от которых зависит будущее всего мира, и это отвлекает. Сожаление прячется за показным равнодушием. И Леви совсем не больно, когда Эрвин умирает. Человек, ставший для него центром вселенной, лишается шанса на спасение из-за его решения, но они ведь были готовы к этому. Их прощание прозвучало еще до того, как судьба разыграла свои карты. И поэтому он чувствует себя ослабевшим, лишившимся того стержня внутри, который делал его лучшим, возводя в ранг полубога среди тех, кто каждый день готовится отдать свои жизни за человечество, но ему не больно. Он не теряет сон и не чувствует голод к убийству. Не лишается своего спокойствия и не начинает снова жить лишь желанием уничтожить всех до единого титанов, как это было раньше. Он смотрит на бесконечный простор воды и запрокидывает голову к небу, застывшим взглядом теряясь в яркой синеве, чем-то напоминающей теперь уже навсегда закрывшиеся глаза. Леви действительно не больно. Потому что его сердце сгорело дотла вместе с тем, кому он его отдал.